Страница 51 из 77
Глава 26 Кто тогда вы?
Глава 26 Кто тогда вы?
Мира повторяет вопрос тише, но не отступает. Я прошу Риана подойти, чтобы ей не пришлось позже узнавать от него, что он уже знал ответ. Он становится у двери, оставляя девочке путь в коридор. Лист у неё дрожит, и я впервые называю прежнюю запись тем, чем она была: в тот день Элара злилась на детей, написала страшное и действительно закрывала их в комнате. Я не стану защищать эти поступки медальонами. Потом говорю, что не могу честно произнести «я тогда думала», потому что в тот день здесь жила другая женщина.
Мира ждёт продолжения. Я рассказываю без описания другой улицы и чужой смерти в подробностях. После падения прежняя Элара умерла. Я очнулась в её теле, ничего не помня о жизни этого дома. Риан узнал об этом вчера; лекарь подтвердил, что сердце на короткое время останавливалось и что такие редкие истории здесь известны. Мы не скрывали от детей установленного виновника порчи — его всё ещё не знаем. Но историю моей жизни мы отложили, пока дети могли спокойно говорить со мной без медальонов. Теперь, после страницы, молчать дальше значило бы оставить Миру одну с неправильным «вы».
— Она умерла у лестницы? — спрашивает девочка. Я киваю и смотрю, не свяжет ли она это со своим бегством в тот день. Она связывает. Говорит, что если бы не вырвалась, женщина, может быть, осталась бы жива. Риан вмешивается прежде, чем мне придётся повторять его слова: ни один ребёнок не обязан позволять взрослой хватать себя, чтобы тот не оступился. Эдна видела шаг назад; Мира не толкала. Девочка отворачивается от него и спрашивает, почему нам нужно было узнать про душу лишь после того, как она сама принесла эту страницу. Я отвечаю: я боялась потерять её доверие и боялась, что мою историю примут за оправдание прежней Элары. Этот страх не давал мне права держать важное при себе вечно.
Илан появляется в дверях, потому что услышал от Эдны, что отец здесь. Я не предлагаю Мире слушать при брате то, что она только начала понимать. Спрашиваю, хочет ли она уйти или мы можем сказать ему простыми словами сейчас, без листа. Она отступает к книжной полке и молча кивает. Риан приседает перед сыном. Мама у детей умерла давно; женщина, на которой он женился позже, умерла после падения. Теперь в её теле живёт человек, который впервые увидел этот дом уже тогда. Илан смотрит на меня, потом на лестничный коридор за дверью. Он спрашивает, была ли я рядом, когда он порвал рисунок лошади. Да, была. Когда вчера он держал мою руку? Да. В день, когда его заперли? Нет.
Он долго считает дни на пальцах и, наконец, спрашивает, как меня теперь звать. Я не знаю, какое имя здесь смогла бы носить открыто; в прежнем мире у меня было своё, но оно пока не станет понятным ребёнку без рассказа о том мире. Говорю, что он может звать меня так, как привык, если хочет, а может пока никак. Илан пробует позвать «Элара» и следит, отвечу ли я. Я отвечаю. Ему этого оказывается достаточно, чтобы спросить, можно ли потом снова вместе рисовать лошадь. Риан обещает, что разговор о взрослых не отменяет рисунка. Мальчик отправляется к Эдне, но перед выходом предупреждает сестру, что ему потребуется ещё одно ухо для лошади. Она не улыбается.
Мира говорит, что он слишком маленький, чтобы понять. Риан не спорит. Ей же пришлось заметить перемену в человеке, которому она уже однажды доверила себя перед свадьбой, и теперь узнать, что прежнего человека больше нет. Я хочу подвинуть стул, но останавливаюсь: она у полки, между нами целая комната. Девочка держит страницу прежней Элары и спрашивает, где та теперь. Я говорю, что не знаю, что бывает после смерти; знаю, что она не разговаривает со мной изнутри и не забирает у меня решения. Лекарь не нашёл признаков её возвращения. Мира слушает так внимательно, что я не добавляю обещаний, которых никто не сможет проверить.
Она спрашивает, было ли мне страшно, когда я впервые увидела её с порезанной рукой. Я отвечаю, что испугалась за неё и оттого, что не знала, кто я для этой девочки. Мира помнит иначе: я стояла у разбитого стекла, а она думала, что сейчас снова услышу её страх и рассержусь. Риан произносит, что пришёл в тот же день из-за её письма, и Мира вздрагивает от повторения знакомой истории: на этот раз ей приходится представлять незнакомого человека внутри лица, на которое она жаловалась отцу. Я не говорю, что письмо было ошибкой. Отец должен был приехать, даже если к этому моменту прежней женщины уже не стало.
Мира берёт один из своих первых листов и показывает мне написанное: «Я вам не верю». Спрашивает, читала ли я его тогда, как обращённое ко мне, или только жалела ту, что получила его вместо себя. Я помню, как долго держала бумагу на коленях, прежде чем ответить. Говорю, что читала как обращённое ко мне; ей не требовалось знать о моей смерти, чтобы иметь право не верить человеку с этим лицом. Она не соглашается вслух, но и не прячет лист обратно немедленно. Наши письма были настоящими, даже если она не знала моего имени.
Она возвращается к первому своему вопросу. Если тогда детей ненавидела другая женщина, значит ли это, что здесь сейчас совсем посторонняя? Я отвечаю: в день пробуждения я действительно была чужой, теперь знаю, что Илан спешит к рисункам, когда страшно, а Мира предпочитает иметь слова на бумаге. Но знать их привычки не даёт мне права притвориться женщиной, которая принесла им книги до свадьбы. Мира возражает, что иногда я говорю как та, иногда иначе, и ей нечем отделить одно от другого. Я соглашаюсь: для неё это одно лицо и голос, и моя правда не отменяет путаницы.
Риан спрашивает, хочет ли она забрать свои письма из папки или оставить как есть. Мира резко отвечает, что он даже не знает, где она хранит первые листы: папка у неё под кроватью, а не в его столе. Отец принимает поправку и не тянется к бумаге. Я вижу, как девочка складывает вырванную страницу отдельно, стараясь совместить неровные края. Она уже читала её и всё же не даёт нам положить её к письмам матери.
— Тогда кто вы вообще мне? — спрашивает она. Я прежде думала, что смогу ответить поступками. Сегодня ей нужен ответ словами, а слов, которые не забрали бы место её матери или прежней мачехи, я не нахожу. Говорю, что сейчас не знаю. Ей тоже не нужно решать сегодня, приглашать ли меня к книге или отказываться от моего общества. Мира поднимает глаза на отца: он не предлагает ей более удобного названия.