Страница 45 из 77
Глава 23 Я не ваша жена
Глава 23 Я не ваша жена
Я не отвечаю сразу. За дверью ещё слышно, как Илан передвигает стул для сестры, и мне хочется дождаться, пока дети уйдут дальше по коридору. Риан замечает, куда я смотрю, подходит к двери и просит Лиссу провести их в сад. Она не заглядывает к нам и не задаёт вопросов. Только когда шаги затихают, я убираю с коленей письмо прежней Элары: держала его, будто могла спрятаться за знакомым для Риана почерком.
— Я не ваша жена, — говорю я. Он не перебивает. Это хуже недоверчивого возражения: мне приходится самой выбирать, насколько нелепо прозвучит следующее. — В день её падения я была в другом месте. Не в другом городе. В другом мире.
Я рассказываю о мокром тротуаре, о тормозах, которые услышала слишком поздно, и о коротком мгновении, когда боль пропала. Потом о пробуждении в чужой комнате с больной головой. Стекло разбилось у Миры; я выбежала на звук и увидела девочку, которая боялась меня прежде, чем я успела узнать её имя. Не прошу Риана верить в устройство чужого мира. Говорю о том, что помню как собственную смерть, и о том, что увидела после неё. Вопросов у меня самой слишком много, чтобы украшать рассказ уверенностью.
Риан подходит к окну, но не отворачивается от меня. Он спрашивает, где прежняя Элара. Я отвечаю: думаю, она умерла при падении, но первые дни не знала даже, перестало ли её сердце биться. Я не слышала её голоса внутри себя и не получила её воспоминаний. Тетрадь для меня так же нова, как для него. Он проводит большим пальцем по краю письма, которое я положила на стол. Это письмо женщины, с которой он спорил и которой обещал брак; услышать, что она не вернётся, ему труднее, чем поверить в необычную историю.
— Ты могла бы придумать это, чтобы не отвечать за её поступки, — произносит он. Я признаю, что могла бы. Именно потому я не рассказала эту историю Мире, когда она ещё боялась моих шагов у двери. Дети нуждались в правилах, которые можно проверить сегодня, а не в рассказе о невидимой душе. Риан спрашивает, почему я тогда продолжала позволять называть себя Эларой. У меня нет хорошего оправдания: я очнулась без друзей, без денег и без знания этого мира, а чужое имя было единственным, на которое здесь откликались. Теперь я прошу его не превращать моё молчание в ещё одно доказательство, будто дети лгали. Они не знали ничего о случившемся со мной.
Он вызывает лекаря не для того, чтобы тот объявил меня сумасшедшей. Просит описать состояние женщины сразу после падения, прежде чем в комнату вошли остальные. Пока посыльный ищет врача, мы сидим по разные стороны стола. Риан спрашивает о вещах из прежнего мира. Я рассказываю о мокрых шнурках на своих ботинках и о том, что там не было драконов в доме, где дети опасались мачехи. Он уточняет, говорю ли я о сказках или о живых людях. Я отвечаю, что в моём городе о них рассказывали только истории. На его лице появляется недоверчивое движение, но он сдерживает улыбку; даже теперь ему странно слышать, что привычное для него в другом месте считали выдумкой.
Лекарь приходит с сумкой после полудня. Я предлагаю ему стул и сама остаюсь рядом: не хочу, чтобы мою судьбу обсуждали как дело отсутствующего человека. Он вспоминает, что после падения дыхание было едва заметным, а сердце на короткое время остановилось. Они уже решили, что потеряли Элару, когда появился слабый пульс. Очнувшись, я не узнала Лиссу, не смогла назвать комнаты и испугалась Миры, которая видела во мне прежнюю женщину. Врач тогда объяснил это ударом по голове. Теперь, слушая мой рассказ, не утверждает, что травма исключена; признаёт только, что такие редкие случаи чужой души после смерти человека в их мире описывались.
— Вы знали и молчали? — спрашивает Риан. Лекарь качает головой: после тяжёлого падения забывчивость вероятнее всего, а необратимую смерть он тогда не мог подтвердить. Он не предлагал семье загадку, которая могла усилить страх детей, без прямого свидетельства женщины. Мне хочется возразить, что я тоже не просила его молчать; тогда я едва держалась на ногах. Но он говорит о своей медицинской осторожности, а не о моей вине. Риан просит рассказать, может ли прежняя душа вернуться. Лекарь отвечает, что ни в известных ему случаях, ни в рассказе, который я даю, нет признаков двух душ в одном теле. Прежняя Элара умерла. Вернуть её вопросами ко мне невозможно.
После ухода врача Риан собирает листы со стола. Я предлагаю оставить письмо отдельно от моих записей; оно принадлежит памяти о женщине, которую он знал. Он не обижается. Спрашивает, знала ли прежняя Элара про медальоны при жизни. Мы возвращаемся к оборванной фразе в тетради: она заметила утро без них, но не успела закончить проверку, а потом схватила цепочку и упала. Больше я не знаю. Всё, что произошло с её душой, не раскрывает того, кто положил волосы под пластинки. Риан убирает письмо в ящик, где не лежат медальоны.
Я прошу оставить прежнюю тетрадь доступной Мире, если она снова захочет читать её при Эдне. Риан сперва удивляется: после моего рассказа он ожидал, что я захочу убрать каждое свидетельство прежней жизни. Но бумага принадлежит не только умершей женщине. Девочка уже нашла в ней вопросы, на которые мы отвечали слишком поздно, и не должна потерять их по моей просьбе.
Мне хочется спросить, жалеет ли он о её смерти, но это право принадлежит ему без моего разрешения. Он говорит сам: сначала известие о падении испугало его, потом он рассердился, что даже в беде она оставила детей со страхом, а теперь узнаёт, что не смог поговорить с ней последним разом. Я не трогаю его плечо. Он смотрит на мои руки и признаётся, что до сегодняшнего дня иногда ждал от меня признания в том, чего я не помню. После медальонов ему впервые стало легче от мысли, что его жена могла говорить правду. Сейчас легче не становится. Он всё равно знал её, а меня ещё нет.
Я прошу не рассказывать детям без меня. Это не попытка скрыть от них правду навсегда: Мира задаст вопрос, когда узнает, отчего я не помню прежних поступков, и заслуживает ответа. Но после тетради и волос ей нужен хотя бы день, чтобы отдохнуть. Риан соглашается при условии, что мы не станем от неё требовать доверия под чужим именем. Я думаю о вчерашней руке Илана, вцепившейся в мою, и киваю. Мне страшнее всего, что, узнав, кем я не являюсь, он решит, будто и этот человек исчез.