Страница 70 из 71
Эпилог
Я сижу в плетёном кресле на веранде нашего нового дома. На дворе весна. Почти пять лет прошло с моей свадьбы с Вяземский. Со второй свадьбы, которая прошла тихо, спокойно, без присутствия прессы, только в кругу самых близких родственников.
Моя свекровь после выходки Лики изменила своё мнение. Теперь она презрительно кривится, вспоминая своё солнышко, а на меня смотрит с теплотой. Ещё бы, ведь я не просто вернулась в жизнь её сына после всех скандалов, я ещё подарила ему двух маленьких наследников, родившихся с разницей в пять минут.
Моя мама вернулась в Россию, и теперь частенько навещает меня и своих внуков. Вяземский-старший отсидел свой домашний арест. Он осознал все свои грехи за это время и отошёл полностью от дел холдинга. А мой папа, напротив, стал правой рукой мужа. Частенько они засиживаются допоздна, обсуждая новые проекты и перспективы развития бизнеса.
Мой телефон жужжит на подлокотнике. Я подношу его к уху, даже не посмотрев на экран.
— Яна Сергеевна, — голос Веры звучит взволнованно, и я понимаю, что она столкнулась с чем-то, что выходит за пределы её привычной компетенции. — Там корейцы прислали новый проект договора. По логистическому терминалу. И там в пункте три дробь семь формулировка немного…
— Вера, — перебиваю я, поглаживая свой большой живот. — Я в глубоком декрете. Мои мозги разжижаются с каждой секундой всё больше и больше. Ещё немного — и я начну путать EBITDA с названиями динозавров.
— Но Яна Сергеевна…
— Ты умничка, Вера. Ты работаешь со мной уже семь лет. Ты знаешь этот контракт лучше, чем я, — спокойно говорю я. — Ты справишься.
На том конце возникает тишина, а потом тяжёлый вздох Веры.
— Я просто хотела услышать ваш голос, если честно, — неловко выдыхает моя помощница. — Для уверенности.
— Мой голос сейчас способен только обсуждать, сколько сахара в компоте, и почему нельзя рисовать фломастерами на обоях. Но если он тебе нужен — пользуйся на здоровье.
Вера смеётся. Мы прощаемся, и я кладу телефон обратно на подлокотник. В планах у меня, конечно, есть пункт о возвращении на работу, учитывая, как сильно я люблю все эти графики и циферки, но сейчас я реально едва соображаю. Вся моя жизнь сконцентрировалась на моих мальчишках — двух маленьких бандитах и одном большом, властном альфе.
Живот под платьем совершает кульбит. Я кладу ладонь на выпуклость, под которой скрывается пяточка или кулачок, и улыбаюсь.
— Тише, маленькая. Мама просто разговаривает.
В ответ получаю ещё один пинок посильнее.
— Вся в отца, — бормочу я.
С лужайки доносится радостный визг. Я поднимаю глаза. Два моих разбойника несутся по траве к воротам, за которыми только что остановился чёрный автомобиль. Близнецы бегут, перегоняя друг друга, и их счастливые крики разносятся по всему району.
Я так и не смогла жить в том особняке. Слишком много было неприятных воспоминаний. Тем более он никак не подходил для детей. Пафосно, много мрамора и острых углов. Поэтому мы и переехали в дом попроще, который дизайнеры превратили в настоящий райский уголок.
— Папа! Папа приехал!
Дверца машины открывается, и из неё выходит Дмитрий Вяземский.
Пять лет, а я до сих пор задерживаю дыхание, когда вижу его. Сердце сжимается в груди, и внутри разливается приятное томление и предвкушение. Сейчас он подойдёт, притянет меня к себе и поцелует. И я буду млеть в его руках так же, как и все годы нашего брака. И первого, и второго.
Дима одет в деловой костюм. Со стороны он кажется всё тем же хищником, опасным бизнесменом, которого все кругом уважают. Но я-то знаю, что со своей семьёй он совсем другой. Он мягче, спокойнее и даже умеет смеяться.
Мальчишки налетают на него, как два маленьких вихря. Дима подхватывает обоих — одного на левую руку, второго на правую, — и они повисают на нём, болтая ногами. Им по четыре года уже, а кажется, будто ещё вчера я держала их на руках, завёрнутых в одеяльца, и думала, как я с ними справлюсь.
Ну что ж. Получилось. Спасибо Диме, который был всегда рядом и поддерживал. Он оказался идеальным отцом, которого наши дети обожают.
— Как тут наша мамочка? — спрашивает муж, опуская мальчишек на землю.
Они тут же срываются обратно к песочнице. У них там строительство гаража для машинок, проект государственной важности.
Я медленно поднимаюсь с кресла. С переваливающейся утиной грацией, которая появляется на восьмом месяце беременности.
— Наша мамочка чувствует себя как бегемот, у которого атрофировалась способность к анализу, — сообщаю я, подходя ближе.
Дима кладёт руки на талию, точнее на то, что когда-то было талией и слегка подтягивает меня к себе. Живот упирается в его накаченный пресс. Он всё в той же шикарной форме, от которой у меня слюнки бегут.
— Бегемот? — усмехается он. — Ты самый красивый бегемот в моей жизни.
— Комплимент так себе, Вяземский, — ворчу я.
— Обещаю поработать над этим.
Он наклоняется и медленно, нежно целует меня. Так, как целует каждый раз, возвращаясь домой. Вот этот момент. Я растекаюсь от удовольствия, как от каждого поцелуя и прикосновения. Ничего не изменилось. Моя любовь к нему стала только крепче.
— А как наша девочка? — он проводит ладонью по моему животу.
В ответ прямо в его руку наша малышка сильно пинается. Дима замирает, а потом его лицо расплывается в улыбке.
— Как всегда, — говорю я, пожимая плечами, — упрямая. Вся в тебя.
— Или в тебя.
Я беру его под руку, и мы медленно идём к веранде. Мальчишки возятся в песочнице, о чём-то жарко спорят. С кухни пахнет яблочным пирогом. Наша домработница печёт по своему фирменному рецепту. В последнее время я нахожусь в состоянии безделия по всем фронтам и не испытываю за это никаких угрызений совести.
Дима обеспечивает меня всем необходимым, окружает заботой и вниманием. А что ещё нужно женщине в глубокой беременности? Только её мужчины, общение, смех. Вот и весь рецепт моей счастливой жизни.
— Знаешь, — говорю я, переводя взгляд на наш дом, — иногда мне кажется, что всё это сон. Что я проснусь в нашей старой спальне, а ты спишь за стеной, и у нас контракт, в котором не предусмотрены чувства.
— Это не сон, — Дима останавливается и разворачивает меня к себе. — Это реальность. Ты, я, наши дети. И никаких контрактов.
— Только любовь, — шепчу я, глядя ему в глаза.
— Именно так, Яна. Только любовь.