Страница 71 из 72
Эпилог
Шесть лет спустя
Полина
Солнце стоит высоко, почти в зените, но я устроилась в тени под широким пляжным зонтом. Рядом Гриша в переносной колыбельке — не хочу, чтобы его маленькую головку напекло. Сопит так сладко, пухлые щёчки надувает, кулачки сжаты, на лбу выступили крошечные бисеринки пота. Пять месяцев, а уже тяжёлый — еле таскаю, но каждый раз, когда беру его на руки, чувствую, как сердце тает, растекаясь сладким желе.
Подношу к губам запотевший бокал, делаю глоток. Кокосовый мохито, безалкогольный, конечно, я ведь кормлю Гришу грудью. Марат оказался прав насчёт этого напитка, вкус мне понравился ещё с той первой нашей поездки: терпкий, чуть сладкий, с мятным оттенком, а пена холодит кончик языка. Делаю глоток, закрываю глаза на секунду и снова смотрю на океан.
Там, у самого берега, возятся трое.
Марат стоит по пояс в прозрачной лазурной воде, загорел до черноты, на мулата стал похож. Рядом Антошка — вытянулся за шесть лет, уже по плечо ему. Худой, длиннорукий, а лицом всё больше напоминает того парня с фотографий на столе у Марата, своего брата.
Аришка вьётся вокруг них, как маленькая рыбка: то повисла на папиной шее, то забралась на брата. Антон подхватил её, закинул на плечи — худой, но сильный! Дочка заливисто хохочет на весь остров.
— Папа, смотри, я выше тебя! — кричит Марату, вытягиваясь на плече Антона.
— Выше, выше, — с улыбкой отвечает Марат, придерживая её за руки, потому что эта егоза того и гляди навернётся в воду.
Я улыбаюсь, отпиваю ещё своего мохито. Аришка — папина копия, и характер полностью его. Упрямая, своенравная, своевольная. И потрясающая кокетка, даже не знаю в кого. И такая родная, что сердце замирает, когда смотрю на нее.
Антошка что-то говорит ей, она наклоняется, брызгает ему в лицо. Он делает вид, что уходит под воду от этого, и она заливисто хохочет от восторга.
Марат смотрит на них и улыбается — той редкой, беззаботной улыбкой, которую можно увидеть только когда он с нами. Вне дома он другой — там он бизнесмен, босс, Зверь. А с нами просто любимый муж мне, папа Аришке с Гришей. И Антошке тоже…
Делаю ещё глоток и вспоминаю, как шесть лет назад всё обернулось с его опекой.
Настя тогда попыталась оспорить права Марата. Явилась в органы опеки с заявлением, что она родная сестра и Антон должен жить с ней. Вот только там тоже не дураки сидят — потребовали справки о доходах, о жилищных условиях. Тут Настенька и села в лужу: если квартира у неё и была, от родителей осталась, то вот с доходами всё оказалось печально. Настенька за свою жизнь ни дня не работала, жила на то, что ей Марат давал.
Пока красавица верещала, что единственного брата, кровиночку дорогую, у неё забирают, Марат собрал, как говорится, в стопочку официальные доказательства её участия в моём похищении. Показал всё это Настеньке и предупредил, что если она начнёт Антошку к себе тянуть, то присядет на нары рядом с Ликой. Красавица тут же заткнулась и исчезла за горизонтом. За прошедшие шесть лет ни разу не изъявила желания с братом пообщаться.
Хотя про Антошку она и раньше не особо вспоминала, как оказалось. Могла месяцами не жить дома, абсолютно не интересуясь, как у брата дела. Путешествовала на те деньги, что давал ей Марат. По ночным клубам и барам шлялась каждый вечер. С какими-то мужиками постоянно мутила, у них жила, наплевав на скучавшего по ней брата.
И Марат ей, судя по всему, особо не был нужен… Просто увидев меня в доме, она до чертиков испугалась, что с появлением жены в жизни Марата для неё самой райская жизнь закончится. Вот и начала меня выживать. Но райская жизнь для неё всё равно закончилась, хотя и не по моей вине. Где Настенька сейчас, чем занимается, я не знаю. И не хочу знать…
Антошка, когда шесть лет назад вернулся с няней из Сочи, сначала боялся и меня, и произошедших в доме перемен. Думал, его отправят в детский дом или ещё куда. Когда мы объяснили, что он остаётся, что мы хотим его усыновить, мальчишка долго молчал, теребил край футболки, а потом спросил тихо-тихо: — А можно я тогда буду называть Марата папой?
У меня от его слов комок встал в горле, а Марат просто кивнул и сказал одно слово: «Нужно». И Антошка улыбнулся первый раз за несколько дней после возвращения. А через несколько месяцев, когда привык, и меня начал называть мамой.
Вторую участницу моего похищения, Лику, Марат не наказал, но не так жестко, как она того заслуживала. Ради её сына, который, оказалось, инвалид детства, закрыл глаза на её проделки. Просто сначала с ней побеседовал некий Петенька, как я поняла, не самая милая личность в команде Марата. Потом Лику посадили в камеру предварительного заключения. Подержали её там пару недель, а когда она начала выть и умолять простить ее, выпустили и отправили на север.
Три года Лика маялась среди полярной ночи, холодрыги и метелей, а потом познакомилась по интернету с фермером откуда-то из Беларуси или Молдовы. Вышла за него замуж и уехала из страны.
Сейчас вроде бы живёт в селе: ведёт большое хозяйство, работает с утра до ночи. Растолстела до ужаса. Я не держу на неё зла — не хочу тратить на это силы. Пусть сама со своими грехами разбирается…
Аришка выбирается из воды, подбегает ко мне, мокрая, с солёными губами. Пахнет морем и детством. Целует меня и спрашивает, склонившись над братиком:
— Мам, а когда Гриня проснётся?
— Когда захочет, — отвечаю и вытираю её лицо полотенцем.
— Он всё спит и спит, — кривится дочка. — Скучно с ним.
— Немножко потерпи: он вырастет, тогда будете бегать и играть вместе.
— А он умеет бегать?
— Научится, — обещаю.
Дочка задумывается, потом заявляет, что, так и быть, подождет, пока Гриша вырастет. Машет мне и мчится обратно к воде. Антошка подхватывает её на руки, сажает к себе на плечи, и она, счастливая, снова принимается визжать.
Марат выходит из воды, стряхивает капли с волос, подходит и садится на край моего шезлонга. Смотрит на детей в воде, потом переводит взгляд на меня.
— Хорошо, что я тогда никого не послушал, — говорит задумчиво.
— О чём ты?
— О том, чтобы развестись с тобой. Миша меня уговаривал выставить тебя из дома, говорил, что ты засланный казачок.
Я улыбаюсь, кладу ладонь на его мокрое плечо.
— А ты?
— А я смотрел на тебя и думал: «Моя». И всё.
Он наклоняется, целует меня. Вкус соли, солнца и его губ такой родной, что хочется плакать от счастья. Я кладу руку ему на затылок, нежно перебираю темные жесткие волосы. Его пальцы гладят мою щёку.