Страница 54 из 72
Глава 36
Птиц испокон века ловят на одни и те же приманки
Полина
Машина долго петляет по просёлкам, меня сильно подбрасывает на ухабах, но я почти ничего не чувствую. Сознание плывёт, тело тяжёлое, будто налито свинцом. Единственное, что возвращает меня в реальность, — это тошнотный сладковатый запах, идущий от Мустафы. То ли туалетная вода у него с этим трупным оттенком, то ли это его собственный запах такой мерзкий. Мне кажется, что второй вариант.
Наконец машина останавливается перед высокими металлическими воротами. Слышен лязг металла, ворота расходятся, и мы въезжаем во двор частного дома. Ворота тут же с грохотом съезжаются, а меня вытаскивают из салона.
— Шагай, — командует тот, что сидел справа от меня, и я получаю тычок в спину. Ноги меня не слушаются, я спотыкаюсь, но меня больно хватают за плечо, не дают упасть.
Поднимаю голову. Вокруг высокий забор из бетона, по верху натянута колючая проволока. Наверняка по ней идёт электрический ток. Здание, к которому меня ведут, больше напоминает бункер, чем жилой дом: толстые бетонные стены, ничем не отделанные, серые и уродливые, все в каких-то чёрных подтёках. Узкие окна, похожие на бойницы. На плоской крыше я замечаю фигуры мужчин с автоматами.
Мы идём к двери, ведущей в цокольный этаж. Дальше спускаемся по лестнице вниз. Освещения почти нет, только слабый отсвет от незакрытой входной двери. Я с трудом переставляю ноги, чтобы не упасть, цепляюсь руками за шершавую стену. Но всё равно спотыкаюсь и едва не лечу вниз по ступенькам.
— Что же ты такая неуклюжая, Поленька? — слышу сладкий голос Мустафы за спиной. Хочется послать его, но я стискиваю зубы и молча иду дальше.
Меня заталкивают в большую квадратную комнату без окон. Стены здесь тоже голые, как и бетонный пол. Под потолком единственная лампочка, дающая белесый, тусклый свет. В центре комнаты стоит железный стул. Меня подгоняют к нему, заставляют сесть. Стягивают запястья за спиной пластиковыми стяжками, больно врезавшимися в кожу.
Бандиты сопровождения выходят, тяжёлая железная дверь закрывается за ними с глухим лязгом. В комнате остаёмся я и Мустафа. Он стоит, прислонившись спиной к стене. Светлые, рыбьи глаза смотрят на меня в упор, на пухлых губах тошнотворная улыбка.
Я дрожу, не могу себя остановить — колотит так, что зубы лязгают. Мне стыдно, что меня так трясёт, и ничего не могу с этим поделать. Хочется закрыть глаза и оказаться где угодно, только не здесь.
Мустафа отклеивается от стены, приближается разболтанной походкой, словно он гопник с района. Начинает неспешно ходить вокруг меня. Кончики его пальцев скользят по спинке стула, по моим плечам, волосам…
— Какая к нам девочка в го-ости пришла… Красивая… — голос у него тягучий и похож на мурлыканье кота. — И вся дрожит… Боишься, Полина? А зря, я буду с тобой нежен… Я всегда ласков со своими игрушками, пока не надоедят.
Он останавливается передо мной, смотрит сверху вниз. В глазах мерзкое, сладострастное предвкушение.
— Я тебя, девочка, буду иметь не торопясь, со вкусом. Ты у меня и в ротик возьмёшь, и на четвереньки встанешь, и попкой поработаешь. Повоешь под моей плеткой, конечно — люблю я эту музыку… А когда уже не сможешь стонать, я всё равно не остановлюсь — ты ж моя вещь, Полина. Вещь, которую я купил очень задорого. Хочу — трахаю, хочу — ломаю. А может, и подарю кому-нибудь… Или продам. Но сначала сам хорошенько над тобой поработаю.
Я молчу, глотаю слёзы. Уговариваю себя не слушать, не бояться. Он просто говорит, просто пугает. Стуча зубами, выдавливаю из себя: — Марат придёт за мной, обязательно придёт. А ты сдохнешь!
Заставляю себя верить в эти слова, но тело всё равно трясётся.
Мустафа весело смеётся. — Ух, какая у меня игрушка смелая, с та-аким боевым характером. Интересно, а сиськи такие же зачётные, как норов? — протягивает руку и хватает меня за грудь. С силой сдавливает, мнёт через ткань платья. Я вскрикиваю от боли.
— Какая нежная, — довольно щурится садист. — Зверь-то небось и не так трогал тебя? Под ним ты орала, а? — он изо всех сил сдавливает сосок, я выгибаюсь от боли, но он не отпускает. — Давай посмотрим, сколько терпеть сможешь?
Изнутри, подгоняемая болью, поднимается мутная, дикая ярость, которая затмевает глаза. Я собираю слюну во рту и плюю в наклонившееся ко мне мерзкое лицо. Попадаю чётко между рыбьих глаз.
Он медленно выпрямляется. Вытирает лицо тыльной стороной ладони, смотрит на меня. В глазах появляется что-то совсем страшное, звериное. Вот кого надо было Зверем называть, а не Марата…
— Тварь зарвавшаяся, — цедит он. — За это тебе придётся ответить.
Неспешно отводит руку и наотмашь бьёт меня по лицу. От удара меня заваливает набок, только закрученные назад руки не дают свалиться со стула. В голове звенит, и во рту появляется вкус крови.
— Урод, — цежу с ненавистью и, насколько позволяет положение тела, бью его по голени носком туфли. — Я сама тебя к стеночке поставлю.
Мустафа тяжело дышит, лицо становится серым, такое ощущение, что сейчас потеряет сознание. И глаза становятся совсем мёртвыми…
Отступает на шаг и шипит, словно змея: — С-сучка… Ты об этом пожалеешь. Я тебе каждый сантиметр кожи собственноручно сниму скальпелем, поняла? Пальцы отрежу, соски вырву и, истекающую кровью, буду трахать, пока не сдохнешь подо мной.
Я смотрю на него. Слушаю кошмарные слова, смотрю в эти мёртвые, белые глаза и вдруг перестаю бояться. Совсем.
— Мне всё равно, что ты там мелешь, — говорю тихо. — Потому что скоро придёт Марат и убьёт тебя. Придёт и убьёт, как бешеную собаку. И я на тебя даже не плюну, когда ты будешь корчиться в собственной крови и блевотине, потому что ты падаль.
Мустафа смотрит на меня, и вдруг его лицо разглаживается. Он улыбается, широко и отвратительно. — Придёт твой Марат, конечно, — кивает. — Куда он денется? Все знают, как Зверь залип на свою красавицу жену. На это и расчёт.
В кармане его брюк раздаётся трель. Он достаёт телефон, включает громкую связь, так что я слышу каждое слово.
— Настенька. Какими судьбами?
— Я… хочу узнать, как всё прошло. Девушку забрали? Где она? — слышу голос Насти, Анастасии Леонардовны. Ещё одна тварь…
— Забрали, конечно. Всё, как договорились. А ты почему интересуешься? — спрашивает Мустафа, глядя на меня.
— Хочу убедиться, что она не вернётся. Что всё чисто.
Мустафа смеётся: — Не вернётся, можешь не беспокоиться. Я тебе перезвоню, сладкая.