Страница 28 из 30
Глава двадцатая
Эйнар открывает далеко не сразу: не удивлюсь, если он подпёр чем-то дверь, чтобы никто не смел вторгнуться в его крепость уединения, ещё совсем недавно бывшую нашим любовным гнёздышком.
— Кто там? — доносится его голос, мрачный и заспанный.
— Это я, дорогой, — говорю я и для усиления эффекта кокетливо добавляю: — Я соскучилась.
Это действительно так: я соскучилась по нему — храброму, дерзкому и страстному мужчине, который меня поразил, но не инфантильному комку недовольства. И особенно я скучаю по
нам
— в постели, на столе, в тесных туалетных комнатах, везде, где мы могли дать волю чувствам. Я хочу это вернуть, но в то же время — чтобы это стало для него важнее, чем бунт против запретов.
Эйнар ведётся и, прежде чем он успеет тому воспрепятствовать, я отпихиваю его с дороги и ныряю в комнату. Рагнар безмолвной тенью следует за мной и встаёт, загородив собой дверной проём. Никто из нас не сможет сбежать, разве что он сам не сдаст на попятную. Но, кажется, моя «самопрезентация» произвела на него впечатление.
Лёд тронулся.
И меня интригует, что таится под ним.
— Женщины — вам имя вероломство, — сетует Эйнар, видя брата. — И как всё это понимать⁈
— Нам нужно поговорить, — заявляю я. —
Всем
.
— И о чём это, интересно⁉ — по голосу Эйнара я понимаю, что он начинает заводиться — в плохом смысле. От синяка на челюсти его брата уже не осталось и следа, но, возможно, кто-то из них сегодня обзаведётся новыми увечьями… по моей вине.
Надеюсь, что нет.
Пора проявить чудеса дипломатии, которых от меня ждала мама.
— Я хочу, чтобы вы помирились, — говорю я. Вот так, словно это не составляет никакой сложности: Исара сказала, эти два упрямых осла исполняют. Но я чувствую необходимость аргументировать свою позицию: — Теперь мы — одна семья, и я не потерплю в ней разлада.
— Надо же, — хмыкает Эйнар. — Тебе тут не Неокемет, дорогая, чтобы отдавать приказы.
— Эйнар, — по слогам произносит Рагнар.
Эйнар стреляет в него неприязненным взглядом.
— Значит, вы уже потрахались, — шипит он, — и теперь ты готов исполнять любую её прихоть?
С ним невозможно разговаривать!
— Это не прихоть, — спокойно возражает Рагнар, и я решаю, что обязательно ему отдамся. Он не дрался с кем-то на арене, но его невозмутимость в такой ситуации — тот ещё подвиг, заслуживающий… медали. — Исара права. Так продолжаться не может. Всё изменилось.
— И что? Мы поговорим, и ты отпустишь меня на все четыре стороны? — недоверчиво хмурится Эйнар.
— Отпущу, — соглашается Рагнар. — Ты этого хочешь?
— Да! Потому что мне надоело, что ты держишь меня на привязи!
— А мне надоело, что ты думаешь только о себе, — откликается Рагнар. — Тебе плевать, какие будут последствия у твоих поступков, как это скажется на нашей репутации и Нордхейме.
— А тебе плевать на меня, ведь Нордхейм всегда важнее! — на повышенных тонах отвечает Эйнар. — Конечно, ведь ты тут главный. Всё принадлежит тебе! А теперь ты забрал у меня и её!
— Никто меня не забирал… — встреваю я, но умолкаю, рассудив, что сейчас неподходящий момент, чтобы напоминать о себе.
— Ты бы мог управлять Нордхеймом, если бы интересовался чем-то, кроме развлечений, — возражает Рагнар.
— Да мне приходится, чёрт возьми! — восклицает Эйнар. — Отрываться за двоих, потому что ты как раз ничем, кроме политики, и не интересуешься!
— Стоп! — не сдерживаюсь я. — Так в этом проблема?
Мне очень кстати вспоминается вывод, сам собой пришедший на ум, после разговора с Эрикой. Выходит, тот инцидент и стал началом раскола между братьями. И Рагнар сказал «я повзрослел, а он — нет».
Меня посещает грандиозная идея, как всё исправить.
— А что, если вам поменяться местами? — предлагаю я.
— О чём ты? — уточняет Рагнар.
— Вы же одинаковые, — говорю я, но вынужденно себя поправляю, — почти одинаковые, но различия можно замаскировать. Хоть на какое-то время в качестве… эксперимента. Ты, — я указываю на Рагнара, — снова попробуешь нарушать правила, не боясь, что у этого будут катастрофические последствия, а ты, — на Эйнара, — взвалишь на себя воз ответственности, чтобы понять, какового это.
Братья переглядываются между собой.
— Это… звучит безумно, — замечает Рагнар. — Но, возможно, не лишено смысла.
— Так не пойдёт! — возмущается Эйнар. — Если он будет прикидываться мной, тогда и ты достанешься ему⁈
— Да твою ж мать! — не сдерживаюсь я, хотя изо всех сил старалась не демонстрировать свои познания в архаичной ругани в Нордхейме, чтобы не испортить впечатление о себе. — Я принадлежу вам обоим по закону двух наших государств. Тебе придётся это принять…
— Ты принадлежишь мне, — пытается возразить Эйнар, но затыкается, встретив мой гневный взгляд.
— Не согласен — проваливай, — рявкаю я, — потому что я выходила замуж за двух мужчин, а не за мужчину и капризного ребёнка, который обижается, что ему запрещают ловить скорпионов.
Братья переглядываются: им незнакомо это выражение. Видимо, в Нордхейме дети таким не занимаются. Сомневаюсь, что тут вообще есть скорпионы.
— Пожалуй, с этого и стоило начать ваше примирение, — заключаю я.
Я хватаю Эйнара за руку, чтобы он не сбежал, а сама приближаюсь к Рагнару и целую. В этот раз он не прикидывается ледяной скульптурой или экспонатом музея Ингвара Кампрада, а охотно отвечает. И не поймёшь — то ли назло брату, то ли я всё-таки распалила его голод. Скорее — последнее. Я читаю это в его глазах, отстранившись, прежде чем поцеловать уже Эйнара.
— Что ты… — бормочет он.
— Я стану вашей оливковой ветвью, — говорю я.
Он вздыхает мне в губы.
Он тоже скучал.
Я оплетаю пальцами бионический протез Рагнара и веду братьев к постели. Они слишком обескуражены моим поведением, чтобы спорить, и следуют за мной, как послушные дети. Мы усаживаемся на кровать и снова целуемся по очереди. Завершив этот ритуал, я сползаю на колени перед Рагнаром и расстёгиваю его брюки. Он вовсе не такой холодный и бесчувственный, каким казался — член натягивает ткань белья. Я высвобождаю его, провожу по стволу языком и накрываю головку губами. Рагнар кладёт бионическую кисть мне на голову.
Эйнар ругается на их лающем языке, сползает с кровати и устраивается позади меня. Он наконец принял правила игры. Спустив свои штаны, он задирает подол моего домашнего балахона — язык не поворачивается назвать это рубище платьем — и пристраивается ко входу. Он нетерпеливо толкается внутрь.