Страница 44 из 48
— Ладно, — сказал я вслух, пустоте и спирали. — Забирай. Всё равно я не для того возвращался, чтобы гнуть секунды. Я возвращался, чтобы это закончить.
И повернул оба ключа разом.
* * *
Сердце времени вспыхнуло.
Финальная команда прошла сквозь меня — и это было не больно, это было пусто: я почувствовал, как из меня выходит серебристо-белое, как гаснет хрононимб, как немеет то место в сознании, где жила власть над временем, — навсегда. Дар Никиты уходил, забирая с собой последнюю грань между нами: там, где были двое, оставался один. Не Макс. Не Никита. Кто-то третий, обычный, безоружный — и целый.
Я успел ощутить, как это — в последний раз коснуться времени. За тот единственный миг, пока команда шла сквозь меня, дар вспыхнул ярче, чем когда-либо, — будто свеча, разгорающаяся перед тем, как погаснуть. Я почувствовал всё сразу: каждую нить спирали, каждую секунду, текущую и застывшую, весь ход мироздания от первого мгновения до последнего. На один удар сердца я стал не человеком, гнущим секунды, а самим временем, знающим себя целиком. Это было невыносимо огромно и невыносимо прекрасно.
А потом — погасло. Свеча догорела. Музыка смолкла. И там, где только что пело время, стало тихо — той окончательной тишиной, которая уже не нарушится. Я потерял способность, которой владел считаные дни, — и всё равно ощутил утрату так остро, будто лишился зрения или слуха. Мир не изменился. Просто из него ушло целое измерение, доступное лишь мне, — и больше я его не увижу. Никогда.
Странно, но вместе с даром ушла и последняя трещина между мной и Никитой. Пока во мне жила его сила, я где-то в глубине всё ещё был двумя — Максом, надевшим чужое, и Никитой, отдавшим своё. А теперь, лишившись общего дара, мы наконец перестали быть двумя. Остался один. Обычный. Целый. Тот, кому предстояло жить дальше — если будет это «дальше».
А по всем нитям спирали, до самого восьмидесятого, до бетонного подвала под мёртвой Москвой, побежал огонь финальной команды. Я почувствовал — не увидел, почувствовал, — как там, за полвека отсюда, Хрономаяк наконец захлебнулся собственным ключом. Как три кольца сорвались с осей. Как сфера в сердцевине погасла. Как машина, разрушившая мир и создавшая меня, пожрала сама себя изнутри — тихо, окончательно, навсегда.
И по той же нити, обратным током, до меня долетело эхо оставленного мира — последнее, что я успел от него получить. Бетонный подвал. Оседающая машина. И среди дыма и гари — Лиза, стоящая на коленях над тем, что осталось от Киры, поднимающая голову к гаснущим кольцам Хрономаяка. Она не могла меня видеть — я был за полвека отсюда, в сердце времени. Но на миг мне показалось, что она смотрит прямо на меня. И губы её шевелятся, беззвучно, через всю толщу времени: «ты сделал это, идиот. теперь возвращайся». А потом и это оборвалось.
Точка Концентрации дрогнула. Оборванная у самого сердца, лишённая машины, что держала к ней канал, она начала сворачиваться — спираль поехала внутрь, нити гасли одна за другой, сердце времени схлопывалось само на себе.
Это было странно красиво — конец времени, увиденный изнутри. Мириады нитей, миллиарды жизней, гасли не в ужасе, а в покое, как гаснут окна огромного города, отходящего ко сну. Спираль сворачивалась к центру, к той точке, где стоял я, — и я понимал, что, когда она свернётся до конца, меня в ней уже не должно быть. Канал закрылся. Дорога домой исчезла вместе с машиной, что её держала. Я оборвал единственную нить, по которой можно было вернуться, — своими руками, ради того, чтобы её оборвать.
И меня понесло.
Не назад, к порталу, — портал исчез вместе с машиной. Не вперёд. Никуда. Меня сорвало с единственной опоры и швырнуло в дрейф — теперь уже без кристалла, без ключа, без дара, без нити Киры, догоревшей дотла. Обычного человека, голого перед всей толщей времени.
Белое сомкнулось надо мной в последний раз.
И где-то на самой границе гаснущего сознания я успел додумать: Немцов не соврал. Из Точки не выходят прежними. Кто-то из неё не выходит вовсе. А кто-то выходит — но не тем, и не там, и не тогда, когда рассчитывал.
Я не знал, вынесет ли меня хоть куда-нибудь.
Я знал только, что машины больше нет. Что Мэй отомщена. Что Кира не зря. И что если этот дрейф куда-нибудь меня да вынесет — там будет мир, которому больше ничто не грозит переписать его набело.
С этим и можно было отпустить.
Я отпустил.