Страница 42 из 48
Бой здесь был не боем — спором двух воль о том, чьё время настоящее. Когда клинок Виктора шёл в меня, я не уклонялся телом — я отматывал секунду назад, и клинок находил пустоту там, где я только что был. Он делал то же: я бил — и удар вязнул в петле замедления, которую он набрасывал на собственное мгновение. Мы фехтовали не сталью, а причинностью, и спираль вокруг стонала от того, что двое смертных рвут её ткань, выясняя, кто кого переживёт в месте, где нет ни «до», ни «после».
И всё же он был сильнее. Ранг S оставался рангом S даже без тела. Там, где я отматывал одну секунду, он отматывал десять; там, где я гнул мгновение, он ломал минуту. Медленно, неумолимо его воля продавливала мою — как продавливает лёд под тяжестью того, кому нельзя стоять на этом льду.
«Он сильнее. Он всегда был сильнее. В прямом бою мне его не взять — ни в теле, ни здесь.»
Клинок распорол мне бок. Другой — бедро. Виктор наступал, методично, спокойно, как хирург, и рой смыкался.
Я отступал сквозь спираль, и каждый мой шаг гасил под ногами чью-то нить — я топтал чужие жизни, сам того не желая, лишь бы уйти от клинков. Виктор шёл за мной, не торопясь, и там, где ступал он, нити не гасли — они льнули к нему, тянулись, будто узнавали хозяина. Он был здесь как рыба в воде. А я — как утопающий, которого несёт течением к водопаду.
Раны, которых у меня, бестелесного, не должно было быть, горели всё сильнее — Точка отзеркаливала урон прямо в сознание, и я чувствовал, как слабею, как гаснет во мне серебристо-белое, как всё труднее гнуть секунды. Ещё немного — и он додавит. Ещё пара клинков — и я не удержу ни замедления, ни себя.
— Ты устал, Макс, — произнёс он без злобы. — Пятьдесят семь лет усталости. Отдай ключ. И я подарю тебе нить, где ты никогда не тонул. Где ты и Мэй состарились вместе. Я не жесток. Я лишь хочу того же, что и ты. Разница в том, что я готов за это заплатить чем угодно. А ты — нет.
И вот тут закладка нанесла свой последний удар.
* * *
Она ждала этого места. Копила себя для сердца времени, где податлива каждая секунда, где всё, о чём я тоскую, лежит на расстоянии одной сдавшейся мысли. И теперь развернулась во мне разом, всей полувековой мощью, — и голос Виктора зазвучал уже не снаружи, а изнутри, из самого корня, неотличимый от моего:
«Он прав. Он прав, и ты это знаешь. Отсюда можно вернуть её. По-настоящему, не эхом. Одно движение — отдай ему ключ, встань рядом, выберите нить вдвоём. Мир будет цел. Мэй будет жить. Вы оба любили её — так спасите её оба. Отдай. Ключ. Ему.»
И серое хлынуло по спирали, заливая нити. Рука — которой не было — понесла два ключа к Виктору. Сама. Я смотрел изнутри, как сдаюсь, и почти радовался этому: сдаться было так легко, так милосердно. Одно «да» — и конец борьбе, конец смертям, конец пятидесяти семи годам холода. Мэй. Целый мир. Всё. Даром.
Я не мог остановить руку. У машины меня держали слова Мэй. В дрейфе — присказка Михалыча. А здесь, в сердце времени, где закладка била в полную силу, моего не хватало. Серое смыкалось. Ключи почти легли в ладонь Виктора.
И это было хуже всего, что я пережил, — хуже чёрной воды, хуже увечий, хуже смерти Мэй. Потому что я оставался в сознании и видел изнутри, как предаю всё, ради чего умирал. Видел, как моя рука несёт Виктору ключ. Видел его лицо — не торжество, а облегчение, страшное человеческое облегчение того, кто пятьдесят семь лет ждал этой секунды. Видел, как за его спиной разгорается нить, где Мэй встаёт живой и оборачивается к нему, а не ко мне, — потому что в его переписанном мире так и будет. И самое чудовищное: часть меня радовалась и этому. Пусть к нему. Пусть не ко мне. Лишь бы живая. Лишь бы конец этой боли.
«Вот и всё, — шепнула закладка ласково, почти с состраданием. — Молодец. Теперь отдыхай. Ты так устал, Макс. Пятьдесят семь лет. Отпусти ключ — и отдыхай.»
И я почти отпустил.
И тогда что-то дёрнуло меня назад.
Тонкая нить — не из спирали. Живая. Протянутая откуда-то из немыслимой дали, из оставленного восьмидесятого, зацепившая меня за самую сигнатуру и державшая намертво. Я узнал её сразу, всем, что во мне ещё было мной. Хронополе ранга A. Серебристый отлив по кромке. Кира.
Она не осталась просто ждать. В тот последний миг у портала, когда белый свет сомкнулся и я не услышал конца её фразы, — она сделала единственное, что могла: прокинула нить своего хронополя сквозь смыкающуюся щель и зацепила меня. И держала. Всё это безвременье — держала, через сжимающийся портал, через саму толщу времени, кормя нить собственной силой.
И теперь, когда закладка почти взяла меня, нить Киры натянулась и встала между чужой волей и моей рукой — ровно так, как она обещала. «Тебе нужен якорь ТАМ, у контура.» Она не смогла прийти сама. Она пришла нитью.
По этой нити, вместе с её силой, до меня долетел её голос — не словами, ощущением, тем самым выжженным спокойствием: держись, майор. Я вложила в тебя его крючок. Мне его и держать. Собой.
И я почувствовал, чего ей это стоит. Держать закладку ранга S через полвека времени — это выжигало её, там, в восьмидесятом, дотла. Я ощутил, как её хронополе истончается, отдавая последнее в нить. Она это знала, когда прокидывала её. Она с самого начала шла на это.
По той же нити, за миг до того, как она оборвалась, до меня долетело последнее — не картинка, ощущение, обрывок чужого мира на другом конце времени. Холодный бетон подвала. Грохот боя, стихающий вдали. И — рядом с Кирой кто-то есть. Лиза. Она держит оседающую Киру, зажимает — но зажимать нечего, рана не на теле, рана во времени. Я почувствовал, как Кира из последних сил разжимает пальцы на Лизином рукаве и говорит — я не услышал слов, только их вес: «держу его. дотяни. почти». А потом нить в моей груди вспыхнула ослепительно — так вспыхивает нить накала за миг до того, как перегореть, — и её хронополе на дальнем конце погасло совсем.
Кира умерла. Якорем. Ровно как обещала у той развилки под городом — закрыв собой то, что пятнадцать лет открывала. Отступница «Ножевых Ран» отдала последнюю секунду своей жизни за то, чтобы моя рука в решающий миг осталась моей.
Серое дрогнуло. Дало трещину. И в трещину, по гаснущей нити Киры, хлынуло моё — и удержало руку.
Ключи остались при мне.
* * *
— Нет, — выговорил я, отдёргивая руку от Виктора. Серое отступало, выжигаемое нитью и собственной моей волей. — Не в этот раз.
Виктор замер. Он почувствовал — закладка сорвалась, его последнее оружие сломалось.
— Невозможно, — прошептал он. — Я вложил её на пятьдесят семь лет. В самый корень. Тебя не мог удержать никто. У тебя нет якоря здесь.