Страница 40 из 48
Что-то дрогнуло в гаснущем свете — благодарность, тепло, может, слеза, если у распылённого по времени сознания бывают слёзы.
— Хороший он человек, старый Гриша, — донеслось едва слышно. — Скажи ему… впрочем, нет. Ты уже сказал главное. Прощай, Макс. Не оступись на последнем шаге.
И осколок Немцова угас окончательно, растворившись в белизне, из которой был соткан.
Белое сияние сгустилось, потянуло меня назад — прочь из безвременья, вверх по светлой нити, к оставленному миру, к машине, к Кире с её якорем и Лизе с её семью сутками.
Я поддался. Позволил Точке нести себя обратно.
Возвращение было не таким, как погружение. Дрейф внутрь был падением в бездну; дрейф обратно — восхождением, тяжёлым, вязким, против течения. Светлая нить, по которой Точка тянула меня к оставленному миру, была тонка, как волос, и я чувствовал, как безвременье цепляется за меня, не желая отпускать, — так тянет назад омут пловца, уже нащупавшего дно. Образы понеслись снова, обратным потоком: восемьдесят, купол, подвал, машина, лица Лизы и Киры, — всё ближе, всё плотнее, всё реальнее. Я возвращался в тяжесть, в боль, в тело, в войну — и радовался этому, потому что тяжесть, боль и война были жизнью, а белизна за спиной — только её отсутствием.
Я нёс в себе оба ключа и знание того, чем придётся платить. Немцов не сказал прямо, но я уже догадывался — там, на дне, где догадки живут раньше слов. И, как ни странно, не боялся. После того как я отказался остаться с Мэй, всё остальное казалось мелочью. Что там ещё способна отнять у меня эта машина? Я уже отдал ей всё, что имел, — дважды.
И в самый последний миг, на границе между безвременьем и явью, я почувствовал это — чужое присутствие в дрейфе. Позади. Плотное, давящее, гнущее сияние под своим весом. Хронополе ранга S.
Я узнал его мгновенно — этот холод, эту тяжесть, этот вкус чужой воли, знакомый мне ещё с чёрной воды под Москвой-рекой. Он не отставал. Он шёл по той же нити, что и я, — упрямо, неотвратимо, как шёл всю мою жизнь и всю мою смерть.
Виктор не остался в зале. Виктор шагнул в портал следом за мной — в ту же секунду, не раздумывая, потому что там, наверху, у него уже ничего не осталось, кроме одной цели. И теперь мы оба дрейфовали к одной и той же точке, где сходятся все нити времени, — я с ключом, что убьёт его машину, и он с полувеком ярости и одной незажившей любовью за спиной.
Немцов предупреждал: из Точки не выходят прежними. Кто-то не выходит вовсе.
Точка Концентрации ждала нас обоих. И кому-то из нас предстояло не выйти.