Страница 26 из 35
Глава 15
Глава 15
Алексей
Дверь закрывается за мной с тихим щелчком, и я остаюсь стоять в прихожей, прислушиваясь к тишине квартиры.
Не той пустой, звонкой тишине, что была до неё, а другой — тёплой, живой, но сегодня почему-то напряжённой.
Я знаю, что она здесь.
Чувствую её присутствие кожей, как всегда.
Но энергия в воздухе вибрирует иначе.
Не спокойное вечернее умиротворение, а тихое, плотное беспокойство.
— Лиза? — зову я, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку.
— На кухне, — доносится её голос. Он звучит ровно, слишком ровно, с той самой профессиональной вышколенностью, которую она включает в офисе, когда хочет скрыть всё на свете.
Иду на кухню.
Она стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле.
Спина прямая, плечи чуть напряжены. Она не оборачивается.
Я подхожу сзади, как делаю это часто, чтобы обнять её, прижаться губами к её шее.
Но сегодня останавливаюсь в шаге. Что-то говорит мне — не сейчас.
— Как самочувствие? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе звучала только забота, а не допрос.
— Лучше, — коротко отвечает она. И снова эта стена. Эта дистанция, которую она выстраивает между нами кирпичик за кирпичиком.
Я отхожу к столу, сажусь.
Смотрю на её спину, на эти знакомые, дорогие линии.
Она напугана. Это ясно как день.
Напугана не болезнью. Чем-то другим. Более фундаментальным.
И эти последние дни — её бледность, отказ от кофе, та тошнота…
В голове, против моей воли, начинают складываться кусочки мозаики.
Не хочу забегать вперёд. Не хочу давить.
Но не могу просто сидеть и смотреть, как она медленно каменеет от напряжения.
— Лиза, — говорю я тихо, но твёрдо. — Повернись ко мне, пожалуйста.
Она замирает на секунду, потом медленно, будто против своей воли, откладывает ложку и поворачивается.
Лицо её бледно, глаза слишком большие. В них читается целая буря — страх, ожидание, беспомощность. Она смотрит на меня, словно ждёт приговора.
И в этот момент все мои догадки из разряда «возможно» переходят в категорию «скорее всего». Сердце делает странный прыжок — не от страха, а от чего-то острого и щемящего. Но я не выдаю себя. Нельзя. Она и так на грани.
— Что случилось, родная? — спрашиваю я, и мои слова звучат на удивление мягко. — Я вижу, что тебя что-то гложет. Давай поговорим. Без этих стен.
Она опускает глаза, её пальцы теребят край фартука.
— Я… я была сегодня в клинике, — выдыхает она, почти шёпотом.
Вот оно. Подтверждение. Воздух из лёгких выходит разом. Я киваю, медленно, давая ей время и показывая, что слушаю.
— И что сказали?
Она молчит, и это молчание красноречивее любых слов. Она не может выговорить. Боится. Боится моей реакции.
— Лиза, — говорю я, вставая и делая шаг к ней, но не сокращая дистанцию полностью. — Что бы это ни было… мы справимся. Вместе. Ты понимаешь? Вместе.
Делаю ударение на последнем слове. Это не просто утешение. Это клятва. Моя клятва ей.
Она поднимает на меня глаза, и в них уже блестят слёзы.
— Я беременна, Лёша.
Слова, которые я почти уже слышал в собственной голове, прозвучав вслух, обретают совсем другую, оглушительную реальность. Они повисают между нами, огромные, невероятные, меняющие всё. Я вижу, как она замирает, готовясь ко всему — к гневу, к разочарованию, к отторжению.
А во мне… во мне нет ничего этого. Есть только нарастающая, всепоглощающая волна. Не ужаса. Нет. Совсем другого чувства. Оно поднимается из самой глубины, из тех мест, которые я давно запечатал и забыл, считая, что для меня эта дверь закрыта навсегда. Радость. Дикая, неконтролируемая, мужская радость. И гордость. И странное, щемящее чувство ответственности, которое не давит, а, наоборот, расправляет плечи.
Но я не бросаюсь к ней, не кричу от восторга. Потому что вижу её страх. Её одинокий, женский страх перед этой новостью. Она ждёт, что я начну считать риски, говорить о проблемах, о возрасте, о карьере. И всё это, конечно, есть. Горы проблем. Но прямо сейчас они кажутся мелкими, незначительными холмиками на фоне того грандиозного, что только что произошло.
Я делаю ещё один шаг и осторожно, как хрупчайшую драгоценность, беру её лицо в свои ладони. Её кожа холодная.
— Слушай меня внимательно, — говорю я, глядя прямо в её глаза, чтобы ни одна буква не потерялась. — Это… это лучшая новость в моей жизни за последние двадцать лет. Ты слышишь? Лучшая.
Она замирает, глаза широко распахиваются от непонимания. Как будто я сказал что-то на неизвестном языке.
— Но… как? Мы же… ты же… все эти сложности… — лепечет она.
— Забудь на минуту о сложностях, — мягко, но настойчиво прерываю я. — Сейчас есть только ты, я и этот маленький человек, который, кажется, решил присоединиться к нашей странной компании. И я… я безумно счастлив, Лиза. По-настоящему.
Слёзы, которые она сдерживала, наконец катятся по её щекам. Но это уже другие слёзы. Слёзы облегчения. Её тело, бывшее тетивой, внезапно обмякает, и она вся повисает у меня на руках. Я прижимаю её к себе, крепко-крепко, чувствуя, как она дрожит. Целую её макушку, её влажные от слёз глаза, её губы.
— Я так боялась тебе сказать, — шепчет она в мою грудь. — Думала, ты… не захочешь. Сочтёшь ошибкой. Катастрофой.
— Катастрофа — это потерять тебя, — говорю я честно. — А это… это не ошибка. Это дар. Неожиданный, немного пугающий, но дар. Наш с тобой дар.
Мы стоим так, обнявшись, посреди нашей кухни, и мир за стенами квартиры с его условностями, сплетнями и проблемами на время перестаёт существовать. Есть только мы трое. Я глажу её по спине, успокаивая, как испуганного зверька.
— Давай сядем, — предлагаю я наконец, — и поговорим обо всём. О твоих страхах. О моих мыслях. Обо всём, что тебя гложет. Без спешки.
Мы садимся за стол. Я держу её руку в своей. И начинается разговор. Самый важный в нашей жизни. Она говорит о своём страхе перед реакцией Маши, о том, что подумают на работе, о том, справится ли она, не слишком ли она молода. Она говорит о своём теле, которое меняется без её ведома, о тошноте, о слабости, о том, что чувствует себя не в своей тарелке.