Страница 40 из 88
Хаято не стал ждать его и вышел, а Ишинори опустился на пол и уставился на свои дрожащие руки. Он показал Хаято шрамы, дал понять, насколько опасно его прошлое, признался в обмане, пытался бросить и сбежать – и все равно он тут, будит его с хорошими новостями, не укоряет и не винит. Ишинори ничем этого не заслужил. Он накликает несчастья на дорогих людей, если будет делать вид, что все по-прежнему. Эти руки не должны дрожать, если хотят хоть кому-то помочь. Это сердце не должно сжиматься, если не хочет помешать разуму принять верное решение.
Единственное верное из возможных.
Ишинори выбрался наружу и первым делом услышал возмущения Киёхико, который еще ни разу не навещал семью. Он снова завидовал, и тут Ишинори не мог его за это ругать, ведь только у них с Хаято семья была достаточно близко, и нужно лишь спустить с горы и пройти вперед по дороге. Однако Киёхико не представлял, как бывало поначалу сложно каждый день смотреть с обрыва на то, куда не можешь попасть, как бы ни хотелось порой.
Учитель дал короткие наставления и, зевнув, отправился на утреннее занятие с другими учениками. Ишинори и Хаято прошли под перекладиной торий и зашагали по извилистой каменной лестнице мимо погасших до вечера фонарей. В этот раз спуск ощущался иначе, Ишинори прислушивался к легкости внутри себя, к предвкушению радости. Им не нужно было никого спасать, лечить или сопровождать – из учеников оммёдзи они постепенно становились детьми, возвращающимися к отцу и матери.
– Сто лет их не видел. – Хаято с улыбкой закинул руки за голову и потянулся.
– Не преувеличивай, – возразил Ишинори, и где-то на грани слышимости лопнула струна.
Каменные плиты-ступени закончились, и дальше пришлось идти по неровной, вытоптанной в земле тропе. Слабое осеннее солнце легко проходило сквозь истончившийся лесной покров, но не согревало, а только разгоняло ненастную серость.
– Если не понимаешь, то и молчи, – буркнул Хаято. – Эх, я так волнуюсь, будто увижу их впервые. А вдруг я их не узнаю? Или они меня?
– Что? – удивился Ишинори. – В каком смысле не узнаешь?
Где-то порвалась еще одна невидимая струна.
– Не бери в голову, это я просто чушь несу, – отмахнулся Хаято, но Ишинори так вовсе не показалось.
– И года не прошло, как мы навещали родителей, – напомнил он. – Едва ли с зимы ты сильно изменился.
Дзы-ы-ынь!..
Ишинори говорил и сам все меньше себе верил. Зимой они оба были совсем другими, Ёко точно заметит разницу. Она всегда чувствовала, когда Ишинори переживал из-за шепотков за спиной или злился на тех, с кем дрался Хаято, пусть и никто больше его злости не замечал. До деревни оставалось рукой подать, но ноги налились неподъемной тяжестью.
– Чего ты цепляешься к словам? – огрызнулся Хаято. – С тобой вообще что-то не так.
Он, должно быть, говорил дальше – а может, молчал, – но Ишинори его не слышал. Как бы ни были слабы ноги, они все равно двигались, и с этого места уже, он отлично помнил, до входа в долину оставалось всего ничего. Вот и развилка: если свернуть, рано или поздно выйдешь к большой дороге, если пойти прямо – то к Каваками. И свет солнца померк в глазах, и тепло покинуло тело. Ишинори смотрел, как Хаято обгоняет его, но сам едва ли себя контролировал. Шаг, еще шаг, еще… Он преодолевал сопротивление, словно перед ним был тот же барьер, что перед юным Хаято, не пожелавшим покидать своего единственного друга. И так же, как Хаято, Ишинори его преодолел, вот только при виде знакомых домов в нем ничего не отозвалось, в груди была пустота. Что-то не так, что-то неправильное с ним происходит. Он будто стоял на границе старого пепелища, а не места, ставшего ему домом.
– Больно, – проронил он и сам удивился, ведь никакой боли он тоже не чувствовал.
Хаято его не услышал, торопясь по единственной улице вперед. А у Ишинори в голове билось лишь две мысли. «Больно, – думал он. – Страшно». Почему ему страшно? От чего больно? Чем больше вопросов он себе задавал, тем спокойнее билось сердце. Он просто еще не совсем здоров. Ки восстановится, за ней придут в порядок и тело, и разум. Ишинори обязательно станет прежним, а пока он должен таким притвориться, это лучшее из того, что он умел. Даже лучше, чем лечить.
Ёко и Икудзи почти не изменились, и лишь спустя время, после объятий и обоюдных расспросов, стало видно, что серебра в волосах Ёко прибавилось и его больше, чем черных прядей. Широкие плечи Икудзи, на которые шесть лет назад он мог взвалить младшего из приемных сыновей (из-за роста и худобы им был назначен Ишинори) и еще корзину с овощами, опустились, лицо изрезала сеть морщин, будто паутинка, прилипшая на лесной прогулке. Их родители постарели ровно на столько, на сколько выросли они с Хаято. Но Ёко все так же споро собрала угощение, и так же, как раньше, они с мужем сели рядышком, и по-прежнему их окутывала незаметная глазу аура любви – друг к другу, к своим детям и ко всему на свете.
– Как же вы быстро растете! – причитала Ёко, глядя на сыновей с нежностью и гордостью. – Дорогой, скоро Хаято будет носить тебя на спине, точно пушинку. Настоящий мужчина!
Хаято смущенно почесал затылок, как в детстве.
– А почему наш Ишинори все еще такой худенький? – спросила Ёко, перекладывая ему маринованных овощей из своей миски. – Ты плохо питаешься?
– Я хорошо питаюсь, спасибо Хаято, – с улыбкой ответил Ишинори.
Родители волновались за них обоих, их мало интересовало, чему учат их детей, но как они спят и что едят, Ёко расспросила подробно. Ишинори слушал ее негромкий голос, и ему казалось, он не был дома не чуть меньше года, а много-много лет. Лицо матери ускользало от него, тогда как голос и прикосновения вызывали теплые воспоминания. Хаято тоже был немногословен, и после обеда Ёко и Икудзи отпустили их пройтись по деревне.
– Интересно, жив ли старик Масанобу? – спросил Хаято, выйдя за калитку.
Ишинори посмотрел на дом соседей и сразу понял – нет. И что-то еще тоже изменилось, и пока он думал, на улицу вышел юноша, которого Ишинори прежде в деревне не видел. Возрастом он приходился им ровесником. Вслед за ним вышла Саяка, та, что была кем-то проклята, а после спасена Куматани Акирой. Но кто он такой? Откуда взялся?
– Удачи, сынок! – громче произнесла Саяка, проводив юношу до калитки и помахав на прощание рукой. Тот поклонился матери и направился прочь с узлом за плечами.
– Сынок? – переспросил рядом Хаято. – Но…