Желтый фургон

Надя взяла его в руки. Ее взгляд на мгновение стал расфокусированным. Биополе девушки вспыхнуло ярким светом, и тут же потускнело.

- Спасибо.

Она лучезарно улыбнулась и двинулась к выходу с ярмарки.

Мне ужасно захотелось чего-нибудь выпить. Внутри по-прежнему шевелилось неприятное предчувствие, а теперь к нему присоединилось гадкое ощущение вины.

Если бы я только могла ей отказать! Если бы могла сделать свой прилавок невидимым!

Я потянулась за термосом, чтобы хлебнуть чая, как вдруг музыку и шум голосов перекрыл чей-то громкий крик. Я повернула голову и замерла.

На асфальте в нескольких метрах от меня лежала Надя.

Я выскочила из-за прилавка и бросилась к ней. Возле девушки уже суетились торговки из ближайших домиков.

- Господи боже, на ровном месте упала! Шла, шла и рухнула, как подкошенная.

- Вызывайте скорую помощь!

- Елки зеленые, она не дышит! И пульса нет!

- Умерла?..

- Врача! Скорее врача!..

Я присела на корточки и осторожно повернула голову девушки к свету. В ее остекленевших глазах отражалось голубое весеннее небо, а из-под руки тягучими каплями текла вязкая розовая жидкость, выливавшаяся из разбитого темного флакона.

***

- Ты сегодня непозволительно грустная, Мира. Что-то случилось?

Я оставила в покое листик салата, который задумчиво гоняла вилкой последние десять минут, и посмотрела на Герберта.

За окном было темно, где-то вдалеке горели фонари. Мы сидели за столом и ужинали. Вернее, ужинал Герберт, а я вяло ковыряла то, что мне положили в тарелку.

- Сегодня на ярмарке умерла девушка.

- Ого, - удивился мой друг. – От чего же?

- Фельдшер скорой помощи сказал, предположительно, от инфаркта.

- А фактически?

- Фактически – от того, что я продала ей приворотное зелье.

Бровь парфюмера вопросительно изогнулась.

- Цена приворотного зелья – семь лет человеческой жизни, - объяснила я. – Девушка ее заплатила, а потом выяснилось, что эти годы были у нее последними. Когда она их отдала, ей осталось всего несколько минут. Она отошла от моего прилавка и упала замертво.

- Ну и дела... – печально пробормотал Герберт. – А что с приворотным зельем?

- Ничего. Флакон разбился, жидкость растеклась. Покупка получилась в высшей степени дорогая и непрактичная.

Мужчина осторожно погладил меня по плечу. Я покачала головой.

- Я никогда к этому не привыкну.

- Такое уже случалось? Чтобы покупатели умирали у тебя на глазах?

- Случалось, - кивнула я. – Трижды. Последний раз был сегодня. Хотя нет. Эта девушка была четвертой.

Да-да, четвертой. В первый раз я видела такую смерть несколько столетий назад, когда еще была обычным человеком.

Стоило об этом подумать, как в памяти вспышкой света промелькнуло старое воспоминание...

Воскресный базар полон людей. Вокруг суета, крики, толкотня. Пахнет рыбой, сладкими булками и конским навозом.

Мне пятнадцать лет. Мы с отцом приехали на рынок, чтобы продать городским лентяям яблоки, сливы и свежую зелень. Раньше отец брал в помощники Миколая, моего старшего брата, а теперь берет меня. Со мной торговля идет быстрее – я нравлюсь покупателям, и они сметают наш товар, почти не торгуясь. Чтобы я выглядела прилично, мать каждый раз наряжает меня в белый фартук и туго стягивает мои рыжие кудри, дабы они не торчали из-под платка.

Сегодня к нашему прилавку почти никто не подходит. На рынке идет представление приезжих актеров-рыбалтов, и публика спешит поглазеть на их пляски. Я тоже хочу посмотреть представление, но отец все еще надеется что-нибудь продать, а потому не разрешает мне отходить от прилавка.

От нечего делать я рассматриваю других торговцев, и мой взор неожиданно цепляется за странную пару: мужчину с большим желтым коробом и высокую дородную женщину в черной юбке и сером чепце.

Мужчина высок и настолько худ, что создается впечатление, будто висящий на его груди короб вот-вот сломает его пополам. Этого человека я вижу в первый раз. У него длинное, тощее, на удивление неприятное лицо. Женщину зовут Беата, она жена трактирщика, что держит небольшое заведение у восточных ворот, и часто покупает у нас фрукты. С ее мужем я не знакома, но слышала, как другие торговцы называли его склочником и дебоширом.

Беата и неприятный коробейник о чем-то негромко разговаривают. Мужчина то и дело ей улыбается, и эта улыбка похожа на звериный оскал.

Наконец, он отдает ей какой-то флакон. Трактирщица прячет его в карман и решительно направляется к нашему прилавку. Но не успевает сделать и пяти шагов, как ее лицо становится белее муки, после чего она, как подкошенная, падает на землю.

Воздух прорезает чей-то громкий крик. К женщине со всех сторон бросаются люди, в том числе, мой отец.

- Беата! Что с тобой?..

- Она не дышит! Господи, спаси! И глаза стеклянные!

- Неужели мертва? Она ведь была здорова!

- Надо отнести ее домой. Ребята, подсобите!

- Это сглаз, черное колдовство! Не могла здоровая пани просто упасть и умереть!

Я не могу отвести взгляд от тощего коробейника. Тот наблюдает за поднявшейся суетой с холодным равнодушием. У меня мелькает мысль: не он ли убил трактирщицу?

Нет, это невозможно. Мужчина ничего ей не сделал, только передал какую-то склянку...

Коробейник поворачивает голову, и его взгляд встречается с моим. В глазах мужчины вспыхивают огоньки, а губы снова растягиваются в страшной улыбке.

Он обходит собравшуюся толпу и останавливается у моего прилавка.

- Почем яблочки? – с усмешкой спрашивает у меня.

Я вижу, незнакомец не собирается ничего покупать, поэтому говорю:

- Что случилось с Беатой?

Мужчина пожимает плечами.

- Она умерла.

- Но отчего?

- Эта женщина попросила у меня яд, чтобы убить своего мужа. Особенный яд, который никто бы не обнаружил. Она хотела, чтобы все решили, будто ее супруг умер сам. Такая отрава стоит дорого: покупатель должен отдать за него десять лет своей жизни. Ваша Беата не поскупилась. Видимо, муж очень ей надоел.

Я не могу понять, коробейник шутит или говорит серьезно? Что это за плата – годы жизни? Как вообще ими можно расплатиться? Это не монеты, не украшения, не драгоценные камни. Их нельзя спрятать в карман, нельзя отдать или обменять. Незнакомец явно сумасшедший, как дядька Яков, что живет на краю нашей деревни. При этом где-то в глубине моей души сидит твердая уверенность: мужчина говорит правду, и ему плевать, верю я в нее или нет.