Страница 36 из 61
Санни отхлебнул баскского вина и оставил при себе ту мысль, что вот же, и хватило у нее духу, у Наталины, покинуть свою нью-йоркскую квартиру – оборудованную, без всяческого сомнения, плитой, микроволновкой, тостером, холодильником, блендером, кофеваркой, феном, пылесосом, телевизором, компьютером, музыкальной системой, обогревателем, вентилятором, кондиционером, бойлером, а то и велосипедом с автомобилем, – и поехать уговаривать женщин в Индии готовить рис в картонной коробке, покрытой серебристой светоотражающей бумагой, ради того, чтобы предотвратить вырубку лесов и изменение климата.
Дома Санни спросил:
– Зачем ты сказала, Улла, что я кладу карри во все блюда? Я во все кладу специи, а не карри во все подряд. Да и такой смеси, как карри, на самом деле не существует. Даже само это слово – выдумка англичан.
Он отчетливо услышал, как голос матери прошептал ему в ухо: «Кто эта дура?»
– Ну, тогда, должно быть, вся Индия, – сказала Улла, – купилась на британскую выдумку. Ведь в каждом индийском ресторане, где я бывала, все меню исписано «карри».
А позже, решив, что Санни уже ушел на работу, позвонила пожаловаться отцу:
– Он говорит, что не во все кладет карри, но он кладет! Чем забивает все ароматы, и во рту адски жжет!
Санни попытался тихонечко подойти, чтобы услышать больше, но тут половица протяжно взвыла, как при зубной боли, и Улла бросила трубку.
– Я слышал, что ты сказала. – Брови насуплены, джига бровями. – Карри не то же, что чили! Ты все понимаешь не так, неправильно!
– Ты подслушивал!
– Возводить напраслину хуже!
– Хуже вынюхивать!
Почему в западном мире слежка с целью раскрытия преступления считается более тяжким преступлением, чем само преступление? Цивилизация Уллы строилась на том, чтобы не вынюхивать и разгуливать голышом. Цивилизация Санни основывалась на том, что одеваешься, как положено, и прислушиваешься к каждому разговору.
Как, черт возьми, вышло, что в этой бруклинской идиллии торжествующего многонационального штиля они достигли такой степени взаимного недоверия? В тот раз, впрочем, они помирились в баре на улице Лафайетт. Глянув на свое отражение в зеркале, спасенном из парикмахерского салона и висевшем за стойкой, они поняли, что у них зримая причина для примирения, потому что как пара они прекрасны. Так же эффектны, а может, даже красивей, чем любая на выбор смешанных кровей пара во всем районе, который и славится-то красотой своих жителей, представителей разных рас. Владелец этого заведения как-то спросил, не ищут ли они работу.
– Какого рода?
– Официантами, барменами. Я открываю ресторан на Декалб-авеню, называться будет «Космополит», и я хочу, чтобы по нему видно было, насколько он крут, наш район.
Они даже подумали, не разыгрывают ли их, не над ними ли шутка. Вроде той, когда индиец платит кучу денег за то, чтобы пообедать в ресторане «Колониальный».
«Может, нам перебраться в другой район?» – случалось, спрашивали они друг друга. Но затем, глядя, как новоприбывшие – исландско-перуанские, руандийско-вьетнамские, голландско-японские, кубинско-казахско-ирландские – начинают производить детей, подобных которым не видывали на космолете «Земля», Санни и Улла не смогли расстаться с этой захватывающе интересной средой, которую сами помогали создать, со всеми этими парами, мало-помалу вытесняющими прежних тут обитателей, всех как один бедных и чернокожих. Да, еще пару лет, и о них никто и не вспомнит. Но пока, торопясь домой, Санни и Улла рисковали нарваться на гнев, который копился в тени. Шли с опаской, что может напасть кто-то из соседних домов.
И однажды Санни подвергся-таки атаке, в пять утра возвращаясь домой с ночной смены, – на него набросился парень, вроде бы с пистолетом, но, возможно, то была просто под рубашкой палка. Когда Санни разбудил Уллу, она настояла, чтобы он сообщил о происшествии. Копы прибыли и стали катать Санни на своей патрульной машине, вдруг он снова увидит того парня. Но Санни, увидев его, взгляд отвел.
– Нет? – спросил полицейский, поджарый, напряженный, жующий никотиновую пластинку.
– Нет.
– Зачем ты так поступил? – расстроилась Улла, когда Санни рассказал ей об этом. – Один раз какая-то мелочь сойдет им с рук, другой, а потом они совершат что-то серьезное.
Но она знала, что, опознай Санни парня, она встала бы на другую сторону.
– В том, как устроен мир, – сказал Санни, – наша вина сильней.
«Убирайся из нашего района, ты, белый буржуазный ублюдок!» – через улицу крикнул какой-то тип новому жильцу, въезжавшему в дом по соседству. И хотя Санни сочувствовал тому, кто кричал из окна, он знал, что это сочувствие лицемерное. На самом деле он надеялся получить пропуск на свободный проход, на то, что его самого, как смуглокожего, сочтут имеющим больше прав находиться в этом районе, чем какого-то белого человека. Однако ж в том, что он приветливо улыбался местным чернокожим, те видели только фальшь и заносчивость, а улыбки объясняли желанием стать своим в этом районе элегантных особняков с удобной линией метро до Манхэттена, а также совместным проживанием с Уллой, которая много значила на весах самоуважения Санни. Он спрашивал себя, ощущает ли Улла себя менее виноватой в том, что вторглась в этот район благодаря тому, что живет с Санни. Оба они в разговорах с такими же, как они, непременно упоминали о покупающих здесь жилье состоятельных американцах африканского происхождения, чтобы перевести разговор с расы на класс.
Санни отмечал за собой лицемерие, когда отводил взгляд от других индийцев, которых видел на улице, – индийцев, которые тоже старательно игнорировали его, надеясь, что преуспеют в Америке, избегая друг друга, как будто один индиец – лучше, чем два, а два индийца – лучше, чем три. И уж точно лучше быть индийцем в Нью-Йорке, чем индийцем в Индии. И еще лучше быть индийцем во французской деревне, где совсем нет других индийцев, особенно индийцев твоего же пошиба, которые способны разоблачить тебя, пролить свет на твой позор, твою ложь.