Страница 35 из 61
Глава 11
В первые дни совместной жизни все было удивительно – тот факт, например, что у Уллы и Санни, как оказалось, разные представления о приватности и личном пространстве. Удивленный отсутствием замка на двери ванной в их новом жилище, Санни делал все в спешке, опасаясь, что в любой момент Улла войдет, как она часто и поступала, то поболтать о какой-нибудь ерунде, пока Санни в душе, а то и беспечно пописать. Когда ж он собрался в хозяйственный купить защелку, она прыснула со смеху: «Ну надо же, какой скромник!»
Улла сбрасывала с себя все и шлепала по квартире, радуясь лучам бруклинского солнца, пробивающимся сквозь кленовые листья.
– Тебе проще сказать, – однако же говорила она, – что ты из Дели, чем мне, что я из Прери-Хилла, штат Канзас. Нью-Йорк благоволит к иностранцам.
Санни был поражен, узнав, что по-настоящему Уллу зовут Мэри, но в старших классах она решила, что будет Уллой. Часто, когда ее спрашивали, откуда она родом, она говорила, что из Нью-Йорка, а не из Прери-Хилла, предавая тем самым город, который вообще-то любила, завораживая Санни рассказами о местах столь пустынных и плоских, что за несколько часов видно, как друзья подъезжают издалека, о местах, где с наступлением темноты у твоих ног расцветают звезды, где ветер никогда не перестает дуть.
Улла научила Санни вскрывать картонные упаковки, покупать ополаскиватель для белья и салфетки для сушки, куда звонить, чтобы подключили газ, и как заказать гамбургер (даже представления не имея, как ей повезло, что индус, с которым она живет, потребляет говядину). Обеспечила его сведениями про американскую жизнь, которых не почерпнешь, прочитав «Хорошо ловится рыбка-бананка» Сэлинджера, «Бойню номер пять» Воннегута или «Двух серьезных дам» Джейн Боулз. Эти книги не имели практической пользы, но именно эксцентричность Америки и американцев, о которой там речь, первым делом притянула Санни в эту страну. Призванием его была журналистика, а любовью – художественная литература, потому что только литературе по силам хорошенько разобраться с чудилами.
Если Улле слишком нравилась ее роль, чтобы скрывать это, она, тем не менее, проявляла доброту и старательность.
– Скажи «А», – говорила она. – Скажи «П», – и учила Санни произносить слова так, чтобы его понимали: «попугай», а не «бабугай», «овощ», а не «овош». Она научила его отвечать «хорошо!» на вопрос, как у него дела, вместо «ужасно», потому что циников тут не любят.
– А я люблю, – отвечал Санни.
К тому времени Улла набрала обороты и собирала доказательства того, что он избегает таких слов, как «лифчик» или «колготки».
– Скажи это вслух! – настаивала она.
Преподносилось все как игра, но Санни воспринимал игру как насмешку, и поскольку он упорствовал и уже начал лелеять в себе зачатки обиды, то и в Уллу, своим чередом, закралось уныние.
– Если бы ты попробовал танцевать, – не без горечи сказала она, – тебе, возможно, понравилось бы.
– Почему ты не ешь рыбу? – парировал Санни.
– Мы ели рыбу всего раз или два в год, вот почему, и на каждом куске мама предупреждала: «Берегись костей!» – потому что правда, кости все время попадаются!
А когда Санни принес из супермаркета баночку знаменитой дижонской горчицы «Грей пупон», она заявила: «Да ну их, эти горчицы. Я люблю добрый старый „Хайнц“», – имея в виду кетчуп.
– На обед она ест только салат, а когда заказывает пиццу, то это всегда простейшая пицца с сыром, – сообщил Санни своему другу Сатье.
Улла мало того что предпочитала пиццу без ничего, одна моцарелла поверх помидор, но и, как обнаружил Санни, сложные, тихо кипящие соусы или сочетание специй считала варварскими причудами. Когда желтая лужица растекалась по тарелке, стремясь соединиться с коричневой, ее прямо страх брал. Когда они шли куда-нибудь поесть, изо всех сил молилась, чтобы ресторан оказался итальянским.
Они начали замечать, что, хотя каждого из них в разное время мог болезненно ранить чрезмерно космополитический флер, гордость их базировалась на их уязвимости – на нежелании лишиться того, что, возможно, они больше прочего надеялись потерять. И то, что они больше прочего надеялись потерять, было тем, за что они сильнее всего боролись и что сильнее всего определяло их суть. В какой-то момент это обретало размах трагедии. Трагедии, если взглянуть на ситуацию шире и учесть тот факт, что Санни принадлежал к первому поколению мужчин своего класса в Индии, которые действительно стояли за плитой, а не руководили женщинами и прислугой, присваивая себе потом все похвалы.
– Что бы я ни ела, всегда оказывается, что он подмешал туда карри, – снисходительным тоном владелицы «странного иностранца» объявила Улла компании, собравшейся в тапас-ресторане, чтобы отпраздновать день рождения Уллиной подруги Наталины, которая, оттолкнувшись от того, что за столом индиец, принялась делиться впечатлениями от своей недавней поездки по Раджастану, предпринятой с целью обучить местных женщин готовить, используя солнечную энергию.
– Боже, когда ты блондинка и разъезжаешь в одиночку по Индии, они просто разум теряют – и мысли не допускают, что ты человек! Представьте, мужчина, который стоял на платформе, сунул руку в окно вагона и вцепился мне в грудь, а когда поезд тронулся, он побежал рядом, так и не отцепясь!
Санни унял легкую дрожь в руках, аккуратно, ножом и вилкой, отрезая кусочек от крокета из трески. Не кроется ли в этих речах намек, путем длинного ряда ассоциаций, что и он каким-то боком к такому причастен? И, чувствуя себя оскорбленным и виноватым, сам же сердился на то, что приходится чувствовать себя виновным и оскорбленным, и особенно за ужином в ресторане в Уэст-Виллидж, вполне способном подорвать его банковский счет. Аккуратно отправил в рот треугольничек фриттаты и принялся жевать с закрытым ртом, чтобы всем видом своим, своими застольными манерами, знакомством с испанской кухней и сочувствием к женщинам-путешественницам показать, что он не такой, как его соотечественники, не такой, как те мужчины, которых в Индии встретишь на каждом углу, которые пялятся похотливо, зверино, как будто они не люди, на женщин, которых в принципе за людей не считают.
– Ты там не заболела? – спросил кто-то. – Я слышал, в Индии все болеют.
– Когда я пошла к врачу, он сказал что-то вроде: «Вы подцепили все!» Но после Экваториальной Гвинеи, – заверила Наталина персонально Санни, – Индия – это все равно что Чикаго.