Страница 31 из 61
Выходя из дому, Бабита задирала нос и поворачивала его вправо, если слева от себя видела старшего деверя Рави, и так же задирала нос, поворачивая его влево, если справа от себя видела младшего деверя Рану. Пашотницы, в виде залога, хранились за стеклом в горке у деверя Рави, и время от времени, чтобы позлить невестку, он нарочно затягивал свой завтрак в саду, где она могла высмотреть его и подслушать, как он, сидя в пестром халате, приговаривает: «Надо ж, экая хитрая рюмочка для яиц, а это что у нас, неужто кролик Питер под кустиком ежевики?»
Улла рассмеялась, воскликнув: «С ума сойти!» – и Санни представил себе неподвластную времени Уллу, всю сразу, начиная с эльфийки-младенчика до того, какой эльфийкой она будет, доживши до сумрачных лет. Меж тем Улла открыла второе письмо, вложенное в письмо матери Санни, и набросилась на него коршуном:
– Это еще что?
А там – ибо Мина Фой, прислушавшись к ламентациям, что Сонины шансы могут свестись на нет без убедительных доказательств в виде ее личины, стащила тайком фотографию племянницы и вложила ее в конверт, который ей доверили запечатать, – там была Соня. Высокая, стройная, с косой до пояса, она стояла на фоне заснеженных елей в вызывающе смелом пальто цвета карри.
– В таких случаях принято присылать фотографии, – тявкнул Санни, но подглядеть не осмелился.
Перемена в голосе Уллы заставила его натянуть на лицо маску непроницаемости, и он принялся запихивать какие-то бумаги в свою сумку, в которой лежал его драгоценный первый лэптоп, похожий на летающую, в виде ковша, тарелку. Еще с полчаса, и он сможет уйти с праведной поспешностью человека, которому пора на службу. Санни работал в ночную смену в агентстве «Ассошиэйтед пресс», куда его взяли сразу после аспирантуры в Колумбийском университете, на самую низкую должность: осваиваться с издательскими инструкциями, приводить в должный вид и рассылать телеграфом новости, которые валили потоком в любое время суток.
Вклад его в это дело был мал, но выглядел значительно, потому что новости были неотложные: тридцать церквей чернокожих на юге сгорели дотла за восемнадцать месяцев; вспышка насилия между Израилем и «Хезболлой»; в Китае землетрясение; вступила в силу Конвенция по химическому оружию; к Земле приближается комета Хейла – Боппа; Усама бен Ладен объявил войну Соединенным Штатам; Чарльз и Диана развелись. Санни мечтал о том дне, когда увидит на газетной полосе свое имя, и подумывал написать и отправить что-то свое в отдел новостей: такое вполне допускалось.
Улла, взведенная отсутствием эмоций у него на лице и явным желанием смыться, спросила:
– Ты точно уверен, что за этим ничего не стоит?
Если б он не вел себя виновато, Улла не была бы так недоверчива. Не прояви она недоверия, он не вел бы себя виновато. Желание утаить Уллу от матери, как он таил, и его индийское прошлое заставляли Санни порой отчуждаться от Уллы. Из-за этой его отчужденности Улла тосковала по нему, даже когда он тут, в комнате, любила его сильней, несмотря на их ссоры, и реагировала острей, отчего ссоры лишь разгорались.
– Точно нет ничего дурного, – ответил он. – В моем возрасте все получают такие письма, их рассылают родственники, друзья, даже люди, которые сроду тебя не видели. Когда заканчиваешь колледж, приходит куча таких писем и продолжает приходить, пока все как-нибудь не устроится. Затем наступает затишье, а потом они снова начинают женить потомков этих несчастных, и численность каждого поколения меньше, чем предыдущего, потому что на что вообще надеяться, если все так устроено?
В этот момент у Санни зазвонил телефон. Санни и Улла подключили две телефонные линии, чтобы Санни мог дать матери свой личный номер, сообщив ей, что делит квартиру с соседом. И Санни, и Улла знали, что звонок может быть либо от матери, либо от Сатьи, его самого близкого друга, который звонил ежедневно. Санни не поднял трубку.
– Я бедный, никчемный журналист – мне пришло всего одно такое письмо, – еще разок попытался он умиротворить Уллу. – У Сатьи, который будет врачом, их сотня, не меньше. Всякий раз, когда он впадает в хандру, он заказывает еду из «Пенджаб хат», запирается дома, слушает песни из старых фильмов, перечитывает свои брачные предложения, и ему становится легче.
Однако Улла ничуть не умиротворилась. Поначалу она думала, что Санни застенчив, даже немного по-детски, и потому не способен открыто признать их отношения. Но теперь она поняла, что из чего вытекает, и, возможно, истинную цель этой секретности: Санни оставлял за собой свободу действий.
– Но конечно же, – сказала она, – твоя семья в Индии не может не понимать, что по отношению ко мне это неуважительно?
Молчание. И тогда Улла вскричала:
– Они не понимают, что это неуважительно, потому что не знают о моем существовании!
Санни отвел взгляд.
– Послушай, какой бы прогрессивной ни была моя мать, она индианка из другого поколения. Ты правда думаешь, я могу сказать ей, что мы спим в одной постели? Если бы я отнесся к этому предложению всерьез, разве я не спрятал бы это письмо, разве я сказал бы: «Посмотри, Улла»?
Улла вздохнула.
– Я должна бы разозлиться, и я – да, разозлилась, но в то же время мне так жаль эту бедную девушку, которую выставили на продажу! Это возмутительно, так обращаться с женщинами!
– Ну, с мужчинами они обращаются точно так же, а ко мне ты сочувствия не проявляешь.
В девять вечера Санни помчался к метро, мечтая быть таким же ни с кем не связанным, как багряный закатный ветер, который веет по городу. Даже в этой стране, где, как он полагал, любовь отлична от своего индийского варианта, она оказывается не частным делом, а прежде всего публичным мероприятием. И если вы не проштамповали свою любовь признанием в законным порядке, если в дальнейшем не закрепили ее прочней, золотом, серебром и буквой закона, призрак утраченной в будущем любви просачивается в отношения, и ваша любовь становится непоправимо аморфной, с изъяном, заложенным в самое ее существо.
В лифте здания «Ассошиэйтед пресс» на Рокфеллер-плаза Санни глянул в зеркало на свои ботинки цвета глины, на темно-синюю с геометрическим рисунком рубашку и нахмурился. Ему вспомнилась притча о китайском философе, которому приснилось, что он бабочка, и этот сон навел его на вопрос: кто он, мужчина, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что он мужчина?