Души моей палач

Глава 22

病与药同生一身，毒与解并存一心；爱是痛苦，亦是救赎

"Болезнь и лекарство рождаются в одном теле, яд и противоядие существуют в одном сердце; любовь — это мучение и спасение одновременно"

Покои принца, ночь после испытания

Лэн Цзюе

Не могу перестать смотреть на неё.

Она сидит у окна в моих покоях — наконец-то переехала сюда официально, больше не прячемся — завёрнутая в мой шёлковый халат, смотрит на звёзды. Лунный свет превращает её профиль в нечто неземное, божественное.

Женщина, прошедшая через огонь.

Моя женщина.

До сих пор не могу поверить, что это случилось. Видел своими глазами — она вошла в пламя, должна была сгореть, превратиться в пепел. А вышла невредимой, сияющей, как будто огонь не просто не тронул, а благословил.

Чудо.

Или судьба, наконец решившая быть милосердной.

— О чём думаешь? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Чувствую через связь. Твои мысли такие громкие.

— О тебе. — Подхожу, сажусь рядом. — Всегда о тебе.

— Лжец. — Улыбается, наконец поворачиваясь. — Иногда думаешь о государственных делах. О военных стратегиях. О дяде и его интригах.

— Хорошо, почти всегда о тебе. — Беру её руку, переплетаю пальцы. — Доволен?

— Вполне.

Связь пульсирует при прикосновении — тёплая, живая, утешающая. После сегодняшнего она стала ещё сильнее. Огонь не просто не повредил её — усилил магию души. Теперь чувствую её эмоции ярче, отчётливее.

Облегчение, что всё закончилось.

Усталость от напряжения.

Любовь. Бесконечная, всепоглощающая любовь.

— Яньхуа, — зову тихо. — Нужно поговорить.

— О чём? — В голосе настороженность.

— О нас. О том, что между нами. О том, что... — Запинаюсь, не зная, как сформулировать. — О моей зависимости от тебя.

Она застывает.

— Зависимости?

— Да. — Встаю, начинаю ходить по комнате. Слова рвутся наружу, накопившиеся за недели. — Сегодня, когда смотрел, как ты идёшь в огонь, понял кое-что ужасающее.

— Что?

— Что если бы ты умерла... я бы не пережил. — Поворачиваюсь к ней, и руки дрожат. — Не фигурально. Буквально. Не смог бы продолжать существовать.

— Цзюе...

— Позволь закончить. — Голос резче, чем намеревался. — Двадцать лет я был мёртв внутри. Не чувствовал ничего — ни боли, ни удовольствия, ни радости, ни горя. Мир был серым, безвкусным, бессмысленным. Я функционировал, как хорошо сделанная машина. Но не жил.

Она слушает молча, глаза широко открыты.

— Потом появилась ты. И всё изменилось. — Подхожу к окну, смотрю в темноту. — Первое прикосновение было как удар молнии. Внезапно я мог чувствовать. Не всё сразу, не так, как нормальные люди. Но через тебя. Когда ты касалась меня, мир обретал краски.

— Это хорошо...

— Хорошо? — Смеюсь горько. — Это наркотик, Яньхуа. Ты — мой наркотик. Без тебя я снова слепну, глохну, мертвею. Каждая секунда отдельно от твоих прикосновений — пытка. Каждый час без твоего голоса — вечность серости.

— Ты говоришь так, словно это плохо.

— Это ужасно! — Разворачиваюсь к ней. — Не понимаешь? Я полностью зависим от тебя. Если что-то случится — если заболеешь, если уйдёшь, если умрёшь — я вернусь в ту тьму. Или, что более вероятно, последую за тобой.

Тишина. Она встаёт, подходит медленно.

— И ты боишься этого.

— Ужасаюсь. — Слово вырывается как признание. — Всю жизнь был самодостаточным. Не нуждался ни в ком. А теперь... теперь ты держишь мою жизнь в своих руках.

— Не жизнь, — говорит она мягко. — Чувства.

— Какая разница? Жизнь без чувств — это не жизнь. Ты сама говорила.

— Говорила. — Касается моего лица, и связь вспыхивает ярче. — Но ты неправильно понимаешь зависимость.

— Тогда объясни.

Она думает, подбирая слова.

— Помнишь, в первые дни ты сказал, что я превращаю тебя в слабака?

— Помню.

— Ты был неправ. Зависимость от наркотика — это слабость, потому что наркотик разрушает. Но зависимость от любви... это просто часть жизни.

— Не понимаю.

— Все люди зависимы друг от друга, — объясняет она терпеливо. — Ребёнок зависит от матери. Муж от жены. Друг от друга. Это не слабость. Это связь, которая делает нас людьми.

— Но мой случай не такой, — настаиваю. — Я не просто зависим эмоционально. Я зависим физически. Без твоих прикосновений теряю способность чувствовать.

— Знаю. — Вторая рука ложится на другую щёку, обрамляя моё лицо. — Это часть проклятия твоей семьи, правда? Анестезия.

Киваю, не доверяя голосу.

— Расскажи мне. — Голос нежный, но настойчивый. — Всё. С самого начала.

И я рассказываю.

О матери, отравленной придворными интригами. О яде, который проник в её тело, когда была беременна мной. О том, как этот яд изменил меня ещё в утробе, исказил нервную систему.

О детстве, когда осознал, что отличаюсь. Не мог чувствовать то, что другие. Обжёгся на свече — не почувствовал боли. Упал, сломал руку — только видел кость, торчащую неестественно, но не испытывал страданий.

О том, как отец увидел это как дар. "Правитель, который не чувствует боли, не может быть сломлен", говорил он. Превратил проклятие в воспитание, создал монстра из сына.

О двадцати годах в темноте. Не только физической анестезии, но и эмоциональной. Всё притуплено, отдалено, нереально.

— До тебя, — заканчиваю хрипло. — Ты прикоснулась, и я почувствовал. Впервые за жизнь по-настоящему почувствовал.

Она слушала молча, слёзы текут по щекам. Её боль за меня пульсирует через связь, почти физическая.

— Боже, — шепчет. — Двадцать лет...

— Двадцать лет я был мёртв. — Накрываю её руки своими, прижимая к лицу. — А ты воскресила меня. Понимаешь теперь? Почему я так боюсь потерять тебя? Ты не просто любимая. Ты мой канал к реальности.

— Тогда... — Голос дрожит. — Когда не касаюсь, ты совсем не чувствуешь?

— Не совсем. — Честность требует правды. — После того как начали... быть близки, что-то изменилось. Начал чувствовать немного сам. Слабо, приглушённо. Но это прогресс.

— Значит, проклятие ломается?

— Может быть. — Убираю руки с лица, держу за запястья. — Или просто адаптируюсь к новым ощущениям. Не знаю. Но знаю точно — без тебя всё снова станет серым.

Она смотрит на меня долго, изучая. В глазах решимость.

— Хорошо, — говорит твёрдо. — Тогда буду твоими чувствами.

— Что?