Души моей палач

Глава 18

笔尖触肤，非为书写，乃为触碰；墨迹成诗，非为言语，乃为永恒

"Кисть касается кожи не для письма, а для прикосновения; чернила складываются в стих не для слов, а для вечности"

Личные покои принца Лэн Цзюе, пятая ночь

От первого лица принца Лэн Цзюе

Одержимость — это когда каждая мысль возвращается к одному человеку.

Когда обсуждаешь военную стратегию, а видишь её улыбку. Когда подписываешь указы, а пальцы помнят текстуру её кожи. Когда играешь на цине, а мелодия сама складывается в ритм её дыхания.

Я одержим.

Безнадёжно, безумно, абсолютно одержим Ли Яньхуа.

Пять ночей подряд я приходил в её комнату. Пять рассветов уходил, как тать, крадущий драгоценности. Каждый раз клялся, что это последний раз. Что слишком опасно. Что нужно остановиться, пока дядя не заметил.

И каждый вечер снова шёл к ней, словно наркоман к опиуму.

Сейчас сижу за столом, уставленным документами, требующими внимания. Предложение о торговом союзе с южными провинциями. Доклад о восстановлении после неурожая. Прошение о помиловании преступника, укравшего хлеб для голодной семьи.

Важные дела. Серьёзные вопросы.

Но всё, о чём могу думать — она.

Взгляд падает на каллиграфический набор — тушь, кисти, бумага. Инструменты, которыми пользуюсь ежедневно для государственных дел. Но сейчас они вызывают совсем другие мысли.

Её кожа.

Бледная, гладкая, такая отзывчивая под пальцами.

Что, если...

Идея приходит внезапно, безумная и одновременно идеальная. Способ прикасаться к ней дольше. Интимнее. Под предлогом, который не вызовет подозрений у любого, кто случайно застанет нас.

Каллиграфия.

Буду учить её каллиграфии.

Усмехаюсь сам себе. Жалкая отговорка. Но кого это волнует, если она сработает?

Встаю, собираю набор. За окном уже стемнело — звёзды усыпают небо, как драгоценные камни на чёрном бархате. Луна поднимается над восточной стеной дворца, окрашивая мир в оттенки серебра и тени.

Время идти.

Стучу в её дверь условным сигналом — три удара, пауза, ещё два. Наш код за эти пять дней.

Дверь открывается почти мгновенно. Она ждала.

— Ваше высочество, — говорит она, но губы изгибаются в улыбке, которая делает титул насмешкой.

— Яньхуа, — отвечаю, входя быстро.

Она закрывает дверь, оборачивается — и дыхание перехватывает.

На ней простая ночная рубашка из белого хлопка, полупрозрачная в лунном свете. Волосы распущены, падают на плечи тёмным водопадом. Босые ноги, изящные щиколотки. Лицо без косметики, свежее, как утренняя роса.

Прекрасная.

Так прекрасная, что больно смотреть.

— Принёс что-то, — говорю, показывая каллиграфический набор.

Она смотрит на него с любопытством.

— Что это?

— Инструменты. Для урока.

— Урока?

— Каллиграфии. — Прохожу к столику у окна, раскладываю кисти, готовлю тушь. — Решил, что принцессе следует уметь красиво писать.

Она подходит, наклоняется над столом. Запах жасмина и чего-то сладкого окутывает меня.

— В полночь? — в голосе смех. — Урок каллиграфии в полночь?

— А когда ещё? Днём у меня государственные дела.

— Конечно. — Садится напротив, подпирает подбородок рукой. — И что будем писать?

Не "писать". "Рисовать".

На твоей коже.

Но говорю:

— Начнём с простых иероглифов. Базовые черты.

Беру кисть, макаю в тушь. Бумага лежит передо мной, но смотрю на неё.

— Подай руку, — прошу тихо.

— Зачем?

— Покажу на практике. Легче понять, когда чувствуешь движение кисти.

Секундная пауза. Потом она протягивает руку через стол — ладонью вверх, запястье изящное, пальцы длинные.

Доверие.

Она доверяет мне.

Беру её руку в свою левую, придерживаю нежно. Правой подношу кисть к её ладони.

— Готова?

— Да.

Касаюсь кистью кожи — и связь вспыхивает мгновенно.

Её удивление от прохладной щекотки ворса. Её любопытство — что я напишу. Её... возбуждение от интимности жеста.

Она чувствует то же, что и я.

Начинаю вести кисть. Медленно, контролируя каждый миллиметр движения. Чёрная тушь оставляет след на бледной коже.

Первая черта. Вертикальная, от основания среднего пальца к запястью.

Она вздрагивает.

— Щекотно, — шепчет.

— Терпи.

Вторая черта. Горизонтальная, пересекающая первую.

Третья. Четвёртая. Иероглиф складывается постепенно.

人 —

жэнь.

"Человек".

— Почему этот? — спрашивает она, глядя на свою ладонь.

— Потому что ты сделала меня человеком, — отвечаю честно.

Глаза поднимаются к моим — тёмные, глубокие, полные эмоций, которые не нуждаются в словах.

— Цзюе...

— Дай другую руку.

Она протягивает левую. Повторяю ритуал — та же бережность, та же медлительность. Но на этот раз пишу другой иероглиф.

心 —

синь.

"Сердце".

— Человек и сердце, — говорит она тихо. — Что это значит?

— Что человек без сердца — не человек. А сердце без человека, которому биться — просто мясо.

Она смотрит на две ладони, где чернеют иероглифы.

— Красиво, — шепчет. — Но... на бумаге было бы проще.

— Бумага не чувствует. — Не отпускаю её руки. — А мне нужно чувствовать.

Понимание вспыхивает в её глазах. Потом — что-то похожее на вызов.

— Тогда... могу я попробовать?

— Что?

— Написать. На вас.

Не ожидал этого.

Но идея... боже, идея заставляет сердце биться быстрее.

— Хорошо.

Она встаёт, обходит стол. Я откидываюсь на спинку стула, давая ей доступ.

— Куда? — спрашивает она, беря кисть.

— Куда хочешь.

Пауза. Потом она наклоняется, расстёгивает верхнюю пуговицу моей рубашки. Потом ещё одну. Ещё.

Ткань расходится, обнажая грудь.

— Здесь, — говорит она, касаясь пальцем кожи над сердцем.

Да. Именно там.

Кисть касается груди — холодная, влажная. Её рука твёрдая, несмотря на волнение. Ведёт первую черту.

Связь пульсирует. Я чувствую её концентрацию. Желание сделать красиво. Нервозность от близости.

И любовь.

Такую сильную, что перехватывает дыхание.

Она пишет медленно, тщательно выводя каждую линию. Иероглиф большой — от ключицы до солнечного сплетения.

Когда заканчивает, отступает, любуется работой.

— Готово.

Смотрю вниз. На груди, прямо над сердцем, чернеет сложный иероглиф.

愛 —

ай.

"Любовь".

Она написала "любовь".