Страница 15 из 73
Глава 8
琴心相通，知音难觅，一曲终了泪如雨
"Сердца созвучны через цин, родную душу трудно найти, когда мелодия кончается — слёзы как дождь"
Покои принца Лэн Цзюе, поздний вечер
Пальцы скользят по струнам цина, извлекая мелодию, которая родилась из пустоты.
Я сижу в своих покоях при свете одной свечи, и древний инструмент лежит на коленях как верный спутник. Семь струн из шёлка, корпус из тысячелетнего дерева, звук чистый и печальный, как осенний ветер среди бамбука.
Единственное, что осталось от прежнего меня.
Играю одну из своих мелодий — печальную, медленную, без названия. Руки помнят движения, даже когда душа мертва. Техника безупречна, каждая нота на своём месте, но музыка... музыка пуста. Как я сам.
Двадцать лет назад цин пел. Сейчас он просто звучит.
Сегодня был четвёртый день её "службы". Четвёртый день, когда я превращаю свою жену в прислугу, унижаю перед придворными, заставляю стоять на коленях.
И она не ломается.
Вот что меня бесит больше всего. Любая другая женщина уже рыдала бы, молила о пощаде, пыталась сбежать. Эта стоит прямо, смотрит мне в глаза и выполняет приказы с таким достоинством, словно прислуживать мне — честь.
Что за тварь такая упрямая?
Мелодия становится резче, диссонансы режут воздух. Пальцы давят на струны сильнее, чем нужно, но боли нет. Как всегда.
Кроме тех моментов, когда она касается меня.
Воспоминание о свадебной ночи всплывает против воли. Её кожа под моими руками. Тепло, которое пробивалось сквозь перчатки, сквозь двадцатилетнюю анестезию. Ощущения, которых не должно было быть.
Проклятая ведьма. Что ты со мной сделала?
Играю громче, агрессивнее. Мелодия превращается в крик — безмолвный, отчаянный. Крик мёртвого, который не может умереть окончательно.
И тут я слышу это.
Голос. Тихий, осторожный, доносящийся откуда-то из глубины дворца. Кто-то подпевает моей мелодии словами:
"Лунный свет на воде дрожит,
Одинокая душа грустит,
В сердце боль, как острый нож,
На кого теперь похож?"
Невозможно.
Останавливаюсь, прислушиваюсь. Тишина. Но когда начинаю играть снова, голос возвращается:
"Пустота в груди живёт,
Никого любовь не ждёт,
Холод в венах вместо крови,
Оживлю тебя любовью"
Но он понимает музыку. Чувствует каждую ноту, каждый переход. И слова... откуда такие слова?
Встаю с цином в руках, иду к окну. Звук доносится из дальнего крыла дворца. Оттуда, где живёт прислуга.
Она. Это она поёт.
Не знаю, почему продолжаю играть. Должен остановиться, уйти, забыть о случайно услышанном. Но мелодия льётся сама собой, а голос из темноты отвечает ей:
"Сердце камнем стало вдруг,
Разорвался страсти круг,
Мать-изменница ушла,
Жизнь с собою забрала..."
Откуда она знает? Откуда знает про мать?
Играю другую мелодию — более сложную, с хитрыми модуляциями. Голос замолкает на мгновение, а потом осторожно подхватывает:
"Дворец как клетка золотой,
В нем принц живет с душой немой,
Власть сила, трон и даже честь,
Здесь не живут...здесь только месть ..."
Она импровизирует. Сочиняет слова на ходу, и они точно попадают в суть.
Третья мелодия. Самая личная. Та, что сочинил в ночь после казни матери. Боль, вылитая в звуки, ярость, застывшая в нотах.
И она поёт:
"Красота в ее лице,
Но предательство — сердце,
Яд в чаше, смерть в объятьях,
Он не верит больше в клятвы..."
Как она может знать? Как может чувствовать то, что даже я пытаюсь забыть?
Резко бросаю цин на стол. Струны звенят протестующе, а из темноты доносится удивлённое "ох!" — голос, который не ожидал внезапной тишины.
Хватит. Довольно игр.
Но идти спать не могу. Хожу по комнате, как зверь в клетке. Мысли путаются, сердце бьётся неровно.
Что со мной не так? Почему эта женщина заставляет меня чувствовать себя... живым?
Подхожу к окну, смотрю в сторону её покоев. Там горит одинокая свеча. Она не спит.
О чём думает? О доме, который потеряла? О жизни, которая кончилась?
Или обо мне?
Последняя мысль пугает больше всего.
На следующее утро она приходит в обычное время. Серое платье, заплетённые волосы, покорное выражение лица. Но я замечаю тёмные круги под глазами — спала плохо.
Как и я.
— Доброе утро, ваше высочество, — говорит она, кланяясь.
— Доброго в нём мало, — отвечаю равнодушно. — Подготовь завтрак.
Она движется по комнате бесшумно, расставляет посуду, наливает чай. Каждый жест отточен, изящен. Не как у простой служанки.
Кто ты на самом деле? Откуда у дочери генерала такие манеры?
— Ты хорошо спала? — спрашиваю небрежно.
— Да, ваше высочество.
Ложь. Я же слышал, как она пела всю ночь.
— Интересно, — продолжаю я, наблюдая за её реакцией. — Мне показалось, что слышал пение. Поздно ночью. С очень... интересными словами.
Её рука дрогнула, чуть не уронив чашку.
— Простите, ваше высочество, не понимаю...
— Кто-то пел о предательстве матерей и одиноких принцах. — Я встаю, подхожу ближе. — Кто-то, кто знает слишком много.
Она бледнеет, но продолжает накрывать стол.
— Возможно, кто-то из служанок...
— Нет. — Останавливаюсь прямо за её спиной. — Голос был образованный. Тот, кто пел, понимает музыку.
Поворачиваюсь к ней лицом. Она избегает взгляда, но я вижу румянец на щеках.
— Это была ты.
Не вопрос. Утверждение.
— Я... я не хотела подслушивать, — шепчет она. — Просто не могла заснуть, и музыка была такой печальной... Слова сами приходили в голову.
— Откуда у служанки такие способности? — сужаю глаза. — Откуда знания о дворцовых тайнах?
— Я ничего не знаю, — быстро отвечает она. — Просто... чувствую музыку. Слова рождаются сами собой.
Слова ударяют точно в цель. Хватаю её за подбородок, заставляю смотреть в глаза.
— Опасно сочинять песни о том, чего не знаешь.
— Я ничего не сочиняла, — в её голосе страх, но и упрямство. — Музыка сама рассказывает свою историю.
— Музыка не говорит о предательстве матерей случайным служанкам.
— Говорит тем, кто умеет слушать, — тихо отвечает она.
Что за дерзость? И почему мне хочется услышать больше?
— Хватит, — говорю я резко. — Не твоё дело сочинять песни о моей жизни.
— Конечно, ваше высочество. — Она отступает, возвращается к столу. — Простите за дерзость. Больше не повторится.