Страница 15 из 23
– Машина Майк Браво семьдесят два, как слышите? – гудит приемник. – Не упоминать красный мяч, если зайдете в клуб десять-сорок два. Приказ шефа. Прием.
– Вот черт, где же мой блокнот с шифром? – ворчит Виктор, плетясь в коридор в своих стоптанных кожаных шлепанцах.
Приемник снова вибрирует.
– Машина Майк Браво, как слышно?
Кожаный футляр весь помят и протерт от прикосновений дедушкиных пальцев.
Я кошусь на выпуск «Бангор дейли ньюз», но там ни слова о Гертруде – только статья под заголовком «К чертям собачьим» про коробку со щенками, найденную у федеральной автострады. Я отступаю, пропуская Виктора, когда он бредет обратно с брошюрой в руках, покрытых старческими пятнами.
– Виктор, вчера по радио ничего необычного не передавали? – спрашиваю я, глядя, как он листает блокнот на пружинках.
Ради сохранения некоторой самостоятельности я называю бабушку с дедушкой по именам – пусть они будут компаньонами, а не опекунами. Они сами, правда, от этого не в восторге.
– Нет! – Густые, как заячий мех, брови сходятся к переносице. – Хотя был один угон автомобиля. «Бьюик седан» 1955 года выпуска увели у старика прямо от дома. Черт знает что в этом городе творится!
– Извини, мне нужно было кое-куда съездить.
Кустистые брови раздраженно шевелятся.
– Это код десять-тридцать семь, Билли. Поостерегись.
Виктор терпеть не может, когда я беру его машину. Он листает полицейскую брошюру, а я шарю по буфету в поисках чего-нибудь съестного.
– Еще какие-нибудь коды прошлым вечером были? – спрашиваю я, жуя соленое печенье.
– Десять-сорок девять.
Виктор угрюмо смотрит на страницы. Красные прожилки в глазах за толстыми стеклами очков и «гусиные лапки» видны отчетливее, чем обычно. Он кажется смущенным. Печально разглядывает свой кофе.
– Не знаю, кто вызывал. Это не мое дело. Наверное, позвонили оператору, а она передала полицейским. Может, это вообще чья-то шутка. – Он безучастно смотрит на меня: – Ты где была вчера вечером, Билли?
– Моталась через канадскую границу, продавала краденые «бьюики», – отзываюсь я и захлопываю за собой дверь.
Вторая остановка в погоне за сплетнями – за шаткими жалюзи на втором этаже кирпичного здания в центре города. Я поднимаюсь по ковровой дорожке, покрытой многолетним слоем соли, слякоти и грязи, и вхожу в новостное агентство «Кводди каррент».
Рулоны серой бумаги, поломанные вентиляторы, нагромождение старых пишущих машинок – газетным заголовкам здесь впору умирать, а не рождаться. Дебби оценила бы побитую кофеварку и пизанскую башню немытых чашек. Старинный печатный станок под слоем пыли она бы тоже одобрила. Но вряд ли бы ее заинтересовали редактор Томас Кахилл и репортер Диана Бин – ни один из них не прошел бы пробы в Голливуде. Оба помятые, тусклые, с лицами такими же невзрачными и унылыми, как и их бумага.
– Чем могу быть полезна? – Мисс Бин поворачивает ко мне свой орлиный нос.
Для репортера она не слишком наблюдательна. Мы сотни, если не тысячи раз встречались на улицах, но она до сих пор не знает моего имени.
Я наклоняюсь над заваленным письменным столом, поставив руку возле стопки визитных карточек со знаком издания в виде рыбацкой лодки.
– На самом деле ничего существенного… – Я запинаюсь, подыскивая слова.
– Выкладывай, Билли, мы же не можем целый день ждать, – с упреком говорит мистер Кахилл.
– Я просто хотела спросить, нет ли у вас каких-нибудь зацепок в связи с… со вчерашней суматохой.
«Убийство» звучит чересчур жестко.
Кахилл и Бин хмурятся.
– Со вчерашней суматохой? – восклицает репортерша. – А не выметалась бы ты отсюда?
– Значит, никаких зацепок у вас нет. Ничего, касающегося этого дела? – спрашиваю я, и они тупо таращатся друг на друга. Я прячу улыбку. Они понятия не имеют, о чем речь.
– Пытаешься скормить нам историю? – усмехается Кахилл.
– Кыш! – Мисс Бин взмахивает рукой, точно отгоняя уличную кошку. – Проваливай, не то позвоню твоей матери.
Я еле сдерживаю презрительный смешок. Будь Диана Бин хоть сколько-нибудь толковым репортером, она бы знала, что моя мать умерла. А поскольку наблюдательностью она не блещет, то и не замечает, как моя рука со стопкой ее визиток опускается в сумку – в знак молчаливого протеста. Чувствуя себя в некоторой степени отомщенной благодаря этой мелкой краже, я разворачиваюсь и спускаюсь по грязным ступенькам.
Третья остановка – «Прилив и снасти». Засаленный ресторанчик, расположенный прямо напротив полицейского участка, – идеальное место для слежки. Фаянсовая кофейная чашка с толстыми стенками согревает мне руки, а крошки от тоста липнут к накрашенным губам, пока я веду наблюдение.
Официантка со вчерашней тушью на ресницах и в замызганном фартуке берет телефонную трубку:
– У нас есть меренговые пироги с черникой, клубникой и ревенем, лимоном, нантакетский клюквенный…
Дверь полицейского участка распахивается, появляется дородный офицер, а с ним – всклокоченные Усы. Я мгновенно настораживаюсь. Предполагаемый жених Гертруды, спотыкаясь, спускается по ступеням следом за заместителем шерифа Гордоном Эбботтом. Бордовый пиджак, еще вчера такой щегольской, сегодня измят и весь в каких-то пятнах. Усач держит в правой руке бумажный пакет и воинственно потрясает им перед полицейским.
Голос официантки делает резкий скачок на октаву:
– Вы рехнулись, что ли? Не могу же я вам все пироги отложить!
Я оборачиваюсь, отвлекаясь от криминальной драмы на местечковую. Девушка опирается о витрину с пирогами.
– Да я понимаю, что вы хотите… но, сэр, пирогов всем хочется! Я не могу отложить их все, только потому что… Помню, что вы в прошлый раз так не делали. Да, знаю, вы на лодке.
Я ухмыляюсь. Очередная пакость, на которую горазды курортники. Словно матерые викинги, они совершают набеги на город, сгребают выпечку и закуски из омаров и уплывают восвояси. Интересно, имеет ли когорта пожирателей пирогов какое-нибудь отношение к нынешнему скандалу? Эта публика обычно вращается в своем кругу, а мы – в своем.
Пока я допиваю кофе, эти самые два круга сшибаются на улице. Усач наскакивает на заместителя шерифа.
– Тут можно крупными буквами написать: «Неправомерный арест!» – кипятится он, когда я выскальзываю из кафе. – Я был пьян, когда меня допрашивали! А вы этим воспользовались!
С видом оскорбленного достоинства взмахнув еще раз своим пакетом перед Эбботтом, Усач удаляется.