Страница 76 из 92
— Потому что ее закрыли раньше, чем твой дед родился.
Я почувствовала, как холод разлома стал глубже.
— То есть Меллас мог использовать старые ходы Армавира, чтобы проводить свои обряды?
— Если Эрдан получил старые схемы, — сказал Тавриан, — да.
— А получил он их через Дорна.
— Возможно.
Снова это слово.
Я посмотрела на него.
Тавриан встретил взгляд.
— Вероятно, — исправил он.
— Лучше.
Остромир наклонился к знаку еще раз.
— Это не знак Илмары. Но она могла пройти здесь.
— Беременная? — спросил Харс.
— Если ее вели или несли, — сказал Тавриан.
Меня передернуло.
Не от холода.
От мысли, что Илмара могла оказаться не беглянкой, а приманкой.
— Мы можем идти по следу? — спросила я.
Мадор указал на боковой ход, почти незаметный в стене.
— Туда уходит свежая вода. Следы есть. Но этот ход ведет не к первому дракониту. И если мы свернем, можем не успеть к отливу обратно.
— А Илмара?
Тавриан ответил тихо:
— Если она там, ее уже увели дальше. Мы не найдем ее без подготовки.
— Значит, бросим?
— Нет. Запомним. Закроем выход, когда вернемся. Отправим отдельный отряд.
Я смотрела на темный боковой ход и чувствовала, как выбор снова становится ножом.
Илмара предала меня.
Илмара носила чужую метку.
Илмара могла быть виновной, жертвой и ключом одновременно.
Но если я сейчас пойду за ней, мы потеряем первый драконит, второй суд печи и право держать печать. Тогда Совет заберет не только меня. Он заберет Армавир, Илмару, ребенка, документы и всех, кто поверил слишком рано.
— Идем к дракониту, — сказала я.
Слова вышли сухими.
Слишком сухими.
Тавриан не стал утешать.
Только сказал:
— Мадор, отметь ход.
Шахтер мелом поставил знак на камне. Не круг Мелласа. Армавирскую башню с короткой чертой снизу.
Потом мы пошли дальше.
Чем ниже спускались, тем теплее становился воздух. Вода под ногами исчезла. Камень стал сухим, шершавым. На стенах появились старые деревянные подпорки, почерневшие от времени. Некоторые держались. Некоторые выглядели так, будто достаточно громкого слова, чтобы они осыпались.
— Не трогать, — сказал Мадор, когда Ройс машинально потянулся к одной балке.
— Я просто..
— Не трогать.
Ройс убрал руку.
Шахты учили быстро.
Дорога стала шире, но опаснее. Пол местами уходил трещинами. Из одной шел теплый пар. В другой темнела такая глубина, что фонарь не доставал дна.
Мадор остановился у развилки.
— Старый обвал.
Перед нами была каменная осыпь, почти перекрывшая ход. Слева оставалась щель — узкая, низкая, за ней виднелась чернота.
— Через это? — спросила я.
— Да.
— Люди тут проходят?
— Маленькие — легко.
Остромир посмотрел на себя, на Тавриана, на Харса.
— Большие — с проклятиями.
Мадор впервые усмехнулся.
— Поэтому шахты любят маленьких.
— Шахты много чего любят, — сказал Остромир. — Но людей не очень.
Мы полезли через щель.
Это было худшее место пути.
Камень давил сверху. Нужно было идти на четвереньках, иногда почти ползти. Сумка цеплялась, нож на поясе мешал, цепь с печатью впивалась в кожу. Дышать было трудно. Пыль забивалась в горло. Перед лицом маячили сапоги Остромира, сзади слышалось дыхание Тавриана.
Я не боялась узких мест.
Так думала до этого.
Но там, в каменном горле старой шахты, страх оказался очень простым. Не красивым. Не высоким. Тело вдруг поняло, что если земля сдвинется, у него не будет ни титула, ни печати, ни упрямства. Только кости, которые легко сломать.
Я остановилась.
Не потому, что хотела.
Тело само замерло.
— Элисана, — тихо сказал Тавриан сзади.
Голос был спокойным.
Очень близким.
— Дышите коротко. Не глубоко. Коротко.
Я попыталась вдохнуть.
Получилось плохо.
— Смотрите на свет впереди, — сказал он. — Не на камень.
— Я не вижу свет.
— Остромир, фонарь ниже.
Впереди качнулся желтый огонь.
Маленький.
Далекий.
Но настоящий.
— Видите? — спросил Тавриан.
— Да.
— До него четыре движения. Правая рука. Левое колено. Потом снова. Я считаю.
Я хотела сказать, что не ребенок.
Не сказала.
Потому что сейчас счет был нужен.
— Раз.
Я двинулась.
— Два.
Еще.
— Три.
Камень царапнул плечо.
— Четыре.
Остромир схватил меня за локоть спереди и вытянул из щели так резко, что я упала на колени уже в широком ходе.
Холодный воздух ударил в лицо.
Я закашлялась.
Тавриан вылез следом, почти бесшумно для человека его роста, и сразу отступил, давая мне пространство.
Опять правильно.
Опять не слишком близко.
Я ненавидела, что замечаю это.
— Жива? — спросил Остромир.
— К сожалению для Совета.
— Хорошо.
Остальные выбрались за нами. Харс ругался тихо и очень изобретательно. Ройс молчал, но лицо у него было зеленоватым. Мадор выглядел почти довольным.
— Дальше легче, — сказал он.
— Если это шутка, плохая, — ответила я.
— Нет. Теперь зал.
Он поднял фонарь.
Ход перед нами расширялся и уходил вниз плавным склоном. В конце темнота была не черной. В ней виднелся слабый серый отблеск.
Метка на моей руке вспыхнула.
Не болью.
Теплом.
Я остановилась.
Остромир заметил.
— Чувствуешь?
— Да.
— Значит, камень еще жив.
— Камень бывает живым?
— Драконит — не обычный камень.
Мадор пошел медленнее.
Тавриан оказался рядом со мной.
— Если станет плохо, говорите сразу.
— Вы уже говорили.
— Повторю.
— Я заметила.
Он не ответил, но уголок его губ едва заметно дрогнул.
Зал первого драконита открылся внезапно.
Ход закончился, и мы вышли в огромное подземное пространство, которое не мог создать обычный обвал. Потолок уходил высоко вверх, в темноту. Из трещин в стенах сочился серый свет. Не яркий, не огненный, а глубокий, как отражение луны в металле. По стенам шли жилы драконита — черные, с серебристым отливом, местами прозрачные по краям. Они выглядели как застывшие молнии в камне.
В центре зала стоял старый круглый помост.
Не алтарь.
Не трон.
Каменная площадка с вырубленными вокруг каналами и железными кольцами. На ней лежал большой кусок драконита, неровный, темный, будто вырванный из сердца горы и оставленный здесь ждать.
Я подошла ближе.
Каждый шаг отдавался в руке.
Серая метка под перчаткой становилась теплее, словно узнавала не место, а голос.
— Первый драконит, — сказал Остромир тихо.
Даже он говорил иначе.
Без обычной грубости.