Страница 93 из 291
Мы переступили порог, и дверь так же беззвучно закрылась за нами. Впереди открывался тот же вестибюль, если это можно было так назвать. Помещение огромное, с высоким, уходящим в темноту потолком. Стены — гладкий отполированный камень тёмного базальта. Ни украшений, ни картин, ни гобеленов. Лишь факелы в железных бра — их пламя ровное, почти не мерцающее, светящее холодным белым светом, не отбрасывающим теней. Пол был выложен огромными плитами того же камня, отполированными до зеркального блеска, в котором смутно отражались наши искажённые силуэты: Каллан — прямой и тёмный; я — сгорбленная и серая; солдаты — безликие тени.
И тишина. Та же тишина подавления, где звук глох, растворяясь в пространстве. Даже наши шаги — теперь более уверенные, но всё ещё усталые — отдавались приглушённо, будто мы шли по толстому ковру из молчания.
В первый раз нас встретил проводник — человек в серой рясе с лицом цвета мокрого асфальта. Он вёл нас, бесшумно скользя по полу, не оглядываясь. Сейчас проводника не было. Дверь закрылась, и мы остались стоять в пустом вестибюле, никто не вышел нам навстречу.
Каллан не стал ждать. Кивнул мне — коротко, резко — и двинулся вперёд, но не к залам ожидания, а вбок, в один из узких тёмных проходов, ведущих вглубь здания. Он знал дорогу. И система, кажется, ожидала, что он её знает.
Мы шли. Солдаты следовали беззвучно, их синхронные шаги оставались единственным звуком, нарушавшим гнетущее безмолвие. Я шла за Калланом, чувствуя, как знакомый маршрут отпечатывается в памяти. Мы миновали несколько залов — огромных, пустых, с высокими колоннами и узкими окнами-бойницами, через которые падали чёткие геометрические полосы света. В одном из них, как и тогда, рядами сидели писцы в одинаковых серых туниках, склонив головы над пергаментами. Непрерывный монотонный гул — скрип перьев, шуршание бумаги — заполнял пространство. Никто не поднял головы, никто не взглянул на нашу процессию. Они просто писали. Бесконечно.
Я не удержалась, бросив взгляд на то место, где тогда увели писца, который замер. Теперь там сидел другой — молодой, с тщательно приглаженными волосами, его рука двигалась быстро, почти судорожно. Он писал, не поднимая глаз, и в позе читался такой концентрат страха, что стало физически не по себе. Контроль здесь был абсолютен. И он держался, не обращая внимания на наши маленькие драмы.
Мы свернули в тот самый коридор, который вёл к лабораториям Нилрема. Грубый тёмный базальт, внушавший хоть какое-то почтение к древности и силе, сменился гладкими холодными панелями из серо-стального сплава. Они были отполированы до слепящего в свете матовых светильников блеска и отражали наши искажённые, уставшие лица: моё — бледное, с тёмными кругами под глазами; Каллана — застывшее в маске ледяной концентрации; солдат — чьи отражения казались ещё пустее их самих.
И чёрные стёкла. Листы совершенно чёрного, непроницаемого стекла, вмонтированные в стены через равные промежутки. Они не отражали свет — они поглощали его, создавая слепые мёртвые пятна в блестящей поверхности. Пройти мимо было почти физически неприятно: казалось, из них исходит холод — не температуры, а нечто иное, пустота, вывернутая наизнанку. И чувство взгляда — острого, оценивающего, всевидящего. Я знала, что за этими стёклами кто-то есть. Наблюдает. Изучает. Записывает.
Осколок в кармане отозвался. Не пульсацией и не холодом — лёгким, едва уловимым теплом, быстро сменившимся привычным ледяным прикосновением. Как будто он реагировал на что-то: на скрытую магию, на технологию, на саму атмосферу этого места. На концентрацию контроля, доведённого до уровня, где оно становилось почти осязаемым, физическим явлением. Вынимать его я не стала. Инстинкт самосохранения, обострённый усталостью и страхом, подсказывал: здесь не место для любопытства. Здесь место для покорности.
Каллан шёл впереди, его шаги по мягкому звукопоглощающему покрытию были бесшумны. Он не оглядывался, не проверял, следую ли я. Просто вёл, как человек, знающий свою участь и принимающий её без слов. Правая рука лежала на эфесе меча, не сжимая, а лишь касаясь — привычный, успокаивающий жест. Но я видела напряжение в его плечах, в линии челюсти, сжатой так, что под кожей играли мышцы. Он не хотел сюда возвращаться. Но выбора у него не было. Как и у меня.
И вот мы остановились перед дверью. Той самой — без ручки, таблички, каких-либо признаков, просто гладкая металлическая поверхность, сливавшаяся со стеной. В прошлый раз её открыл проводник, приложив ладонь к определённому месту. Сейчас проводника не было. Только мы, холодный металл и чувство неловкого ожидания.
Я стояла, глядя на эту дверь, чувствуя, как усталость накатывает новой волной, смешиваясь с глухим раздражением. Всё здесь было устроено так, чтобы лишить последних крупиц контроля. Даже дверь нельзя было открыть самому. Нужно было ждать разрешения, когда система соизволит впустить.
И вдруг, движимая необъяснимым порывом — смесью любопытства, вызова и того самого раздражения, — я сделала шаг вперёд. Каллан, стоявший чуть в стороне, не остановил. Он даже не повернул головы, лишь наблюдал краем глаза, лицо оставалось непроницаемым.
Я подняла руку. Пальцы, потрескавшиеся от пыли и солнца, коснулись гладкого холодного металла. Он был идеально ровным, без малейшей щели, без намёка на механизм. Я поводила пальцами по его поверхности, ища хоть какую-то неровность, углубление, температурную аномалию — что угодно, что могло бы быть скрытой кнопкой, сенсором. Движения были медленными, почти неосознанными. Я не надеялась найти что-то. Просто делала — чтобы чувствовать, что хоть что-то могу контролировать в этом мире тотального контроля. Чтобы хоть как-то выразить своё молчаливое сопротивление этой всепоглощающей системе.
Металл под пальцами оставался мёртвым, безжизненным. Никакой реакции. Я уже собиралась отвести руку, чувствуя себя глупо, как вдруг дверь открылась. Не со щелчком и не со скрипом — беззвучно, плавно, уехав в сторону в стене. Как и тогда. Как будто она просто угадала моё намерение. Или как будто кто-то, наблюдая из-за чёрных стёкол, решил, что пора.
Открывшийся проход обдал нас волной знакомого запаха — гремучей смеси раскалённого металла, химикатов, озона и сладковатой медицинской гнили. Запах лаборатории Нилрема. Запах безумия, обёрнутого в форму науки.