Страница 86 из 291
Глава 9.4
Мы не спускались в овраг, а остались на краю склона, прижавшись к стволам старых сосен, чья кора была шершавой и холодной под пальцами. Смотреть вниз было всё равно что наблюдать за аквариумом с мутной водой, где вот-вот беззвучно разыграется пьеса ужаса.
Храп стоял такой, что его, казалось, можно было потрогать. Часовые не охраняли лагерь — они отбывали повинность. Один сидел на камне, подбородок уткнувшись в грудь, из полуоткрытого рта тянулась слюна. Другой прислонился к скале, глаза закрыты, руки безвольно опущены. Третий и вовсе растянулся у потухшего костра, обняв пустую бутылку, словно любимую женщину. Это были не воины, а стадо, уверенное в своей безопасности.
Солдаты, до этого бывшие неотъемлемой частью пейзажа, внезапно растворились. Нет, не исчезли. Они начали двигаться, и их движения напоминали течение густой, чёрной жидкости — бесшумной, неумолимой, принимающей любую форму, чтобы обойти препятствие. Они не крались. Они просто существовали в пространстве, и пространство уступало им дорогу.
Первая фаза началась без предупреждения — бесшумное устранение.
Солдат, подкрадывавшийся к часовому на камне, возник из-за валуна прямо за его спиной. Его руки в серых перчатках двинулись с такой скоростью и точностью, что глаз едва успел зафиксировать. Одна обхватила лоб, резко запрокидывая голову назад, другая с зажатым коротким кинжалом провела по обнажённому горлу одним быстрым, глубоким движением — не разрезая, а вскрывая. Часовой дёрнулся, ноги судорожно забили по камню, но звука не было — только влажный, булькающий хрип, быстро затихающий. Тело осело, сползло на землю.
Второй часовой, у скалы, даже не открыл глаз. Тень за его спиной просто накрыла его с головой: одна рука зажала рот и нос, другая с узким, словно шило, кинжалом нашла щель между позвонками у основания черепа и вошла внутрь с лёгким, кошмарным хрустом. Тело обмякло, как тряпичная кукла.
Третий, у костра, просто перестал дышать. Ему наступили коленом на спину, другой рукой резко вывернули голову. Шея хрустнула, как сухая ветка — движение было настолько быстрым и жестоким, что у меня самого перехватило дыхание.
Трое убиты. Меньше чем за десять секунд. Ни крика, ни борьбы — только короткие, влажные звуки, после которых тишина казалась ещё более зловещей.
Вторая фаза: зачистка.
Солдаты, теперь уже шестеро, поскольку двое остались на позициях, разбились на пары и двинулись к шалашам и палаткам. Их серая форма сливалась с грязными брезентами и потемневшим деревом. Подходили к входам: один становился сбоку, прикрывая партнёра и наблюдая за периметром пустыми глазами; другой бесшумно скользил внутрь.
И тогда из грязных палаток, сколоченных на скорую руку навесов и просто углов, отгороженных тряпьём, послышались звуки — не крики, а короткие, приглушённые, которые были страшнее любого вопля.
Хлюп. — тусклый, мягкий звук стали, входящей в мягкие ткани.
Угх. — сдавленный стон, обрывающийся на полуслове.
Хруст. — тонкий, сухой, говорящий о сломанной кости или раздавленном хряще.
Это не был бой. Это был убой — систематический, методичный, как на бойне. Десять человек, большинство из которых ещё минуту назад видели пьяные сны о золоте и выпивке, перестали существовать. Убили их во сне — без шанса понять, что происходит, без шанса защититься. Жизнь оборвали, как перерезают нитку.
Я стояла, вцепившись в ствол дерева, ногти впивались в кору. Эта эффективность была чем-то новым — чем-то, что отрицало саму идею борьбы, чести, даже страха. Чистое, безличное уничтожение. Стирание жизни, как стирают ошибку с грифельной доски.
Именно в этот момент что-то пошло не по плану. Кто-то в лагере проснулся — может, от звука падающего тела, может, от того самого хлюпающего удара, прозвучавшего чуть громче. Раздался крик — не клич, не предупреждение, а дикий, животный вопль ужаса, оборвавшийся на полуслове, но успевший разорвать тишину, как нож.
Лагерь взорвался.
Пятеро оставшихся в живых выкатились из-под навесов, как тараканы из-под пня. Полуодетые, испуганные, с помутнённым похмельем сознанием, они хватали первое попавшееся: обломок дубины, кривой нож, короткий меч. Среди них был и лидер — грузный, покрытый шрамами и татуировками мужчина с лысой, блестящей от пота головой. На ней нелепо и страшно сидел рогатый шлем — грубая железная каска с двумя короткими, тупыми рогами. Лоуренс. С голым торсом, на котором перекатывались мышцы, обезображенные старыми ранами. В руке он сгрёб с земли тяжёлый боевой топор.
Они высыпали в центр лагеря, озираясь дикими глазами. И увидели не врагов — увидели призраков. Солдаты Капитула не нападали очертя голову, они просто вышли из тени. Встали в полный рост. Шесть серых фигур, забрызганных уже тёмными пятнами, с холодным, безучастным оружием в руках. Смотрели на разбойников не со злобой или презрением — как мясник смотрит на скот, отведённый на убой. Без эмоций, без интереса. Просто констатируя наличие цели.
И тогда, будто по невидимому сигналу, солдаты двинулись вперёд. Не бегом. Шагом — ровным, неспешным шагом, который был страшнее любой яростной атаки.
Началась третья фаза — хаотичная, но не менее смертоносная.
Двое разбойников, молодые парни с перекошенными от ужаса лицами, кинулись на ближайшего солдата с криками. Тот даже не стал парировать — просто принял удар кривого ножа на наруч, в то время как его алебарда описала короткую, смертельную дугу. Лезвие вонзилось одному в бок, под ребро, вырвалось наружу и почти тем же движением обухом ударило второго в висок. Оба рухнули, даже не успев понять, что произошло.
Ещё один разбойник, постарше, с сединой в бороде, попытался зайти солдату сзади. Но тот, не оборачиваясь, резко отступил на шаг, вогнал руку врага с зажатым кинжалом ему в живот, а когда тот согнулся — перерезал горло. Всё — за одно дыхание.
Это была не битва. Это было избиение. Пустые солдаты против испуганных, неорганизованных пьяниц — исход был предрешён.
И только тогда, когда в живых остались лишь двое — сам Лоуренс и ещё один коренастый детина с секирой, — в бой вступил Каллан.
До сих пор он наблюдал с высоты, как дирижёр, следящий за оркестром. Теперь он спрыгнул в овраг. Его спуск не был героическим прыжком — он просто шагнул с края, упал на несколько футов вниз, мягко приземлился на согнутые ноги и выпрямился. Появление было не вызовом, а явлением — силой, которая до сих пор лишь направляла других, а теперь решила действовать сама.