Страница 284 из 291
Они добрались домой. Плечо Брута почти не беспокоило, хотя местный лекарь запретил ему тренироваться ещё две недели, что, судя по приписке самой Рокси, Брут воспринимал как личную трагедию. Свадьбу пока не назначили: слишком много дел у князя, слишком много гостей придётся звать, а Роксана не хочет превращать её в политический съезд.
Мех был из запасов Дома Хальден и, по словам Брута, «достаточно большой, чтобы Рилет перестала жаловаться на холод хотя бы в одной комнате».
Рилет дочитала через моё плечо.
— Он меня оскорбляет.
— Он тебя знает.
— Это хуже.
В конце письма появилась фраза, которая сначала показалась обычной политической сплетней.
Один из северных князей, чьё имя Роксана не стала писать на случай чужих глаз, всё чаще принимал людей Лунной империи. Пока речь шла о торговле железом, льготных поставках и «взаимной защите караванов». Отец Роксаны считал, что ничего необычного в этом нет: князья Норвейна всегда торговались друг с другом и с соседями. Но Роксана просила помнить об их канале, если Авалории когда-нибудь понадобится говорить не через официальное посольство.
— Это уже политика, — заметил Каллан.
— Это письмо от друзей, — сказала я.
— Удобная классификация.
— Я бывший криминалист. Мы умеем классифицировать так, чтобы жить было проще.
Я сложила письмо и спрятала его отдельно от сводки Восса.
Рилет велела развернуть мех в большой гостевой. Эдгар появился через четверть часа, осмотрел его и перевёл взгляд на неё.
— Это подарок, — сразу сказала Рилет. — Мы ничего не платили.
— Я вижу.
— И продавать не будем.
— Я этого не предлагал.
— Отлично. Второй раз за месяц мы согласны.
Эдгар постучал тростью и ушёл.
— Видишь? — сказала Рилет. — Мы уже почти семья.
Белый щит появился во дворе ещё до хартии.
Его сделал местный мастер по наброску Каллана: простой щит без оружия на чёрном поле, а внутри — небольшая чёрная ящерица де Вернов. Рилет утверждала, что ящерица похожа на жирную саламандру. Каллан отвечал, что на бумаге она выглядела лучше. Феордан сказал, что врагу всё равно, на что похож герб, если щит правильно держат.
На этом художественный совет ордена завершился.
Каллан оставил щит у тренировочного выгона. Не как знамя — скорее как обещание, которое пока не вступило в силу.
В прошении, которое ушло Арториусу, было больше бумаги, чем в некоторых моих уголовных делах на Земле. Я помогала только с формулировками, и даже это делала без официальной должности. Каллан специально не предложил мне место в структуре. Я специально не просила.
Орден должен был принимать не только рыцарей. Воины, маги, мастера, лекари, проводники, люди без титула и без рода — если проходят проверку и принимают устав. Иностранцы тоже, но с отдельным разрешением. Магия не запрещала вступление сама по себе, хотя применение дара всё ещё зависело от авалорских законов и лицензий, которые лично мне казались смесью бюрократии и государственного невроза.
Самое трудное было с присягой.
Каллан отказался от идеи клясться ему. Отказался и от формулы личной верности Арториусу. В результате текст привязывал человека к Короне, законам Авалории и уставу Белого Щита. Приказ командира не снимал личной ответственности. Заведомо преступный приказ следовало не исполнять. Уйти из ордена можно было после закрытия текущих обязательств, но не посреди операции, оставив товарищей.
Феордан прочитал проект дважды.
— Красиво, — сказал он.
— Это комплимент? — спросила я.
— Нет. Предупреждение. Красивые правила легко работают, пока никто не хочет их нарушить.
— Поэтому их и проверяют на плохих ситуациях.
— Именно.
Он вернул лист Каллану.
— И всё ещё не согласен быть капитаном?
— У вас пока нет ордена.
— У меня есть трое людей, которых ты гоняешь каждое утро.
— Это привычка.
— У тебя опасные привычки.
— Служба Ловцом Душ тоже была привычкой.
После этих слов разговор обычно заканчивался. Не из-за конфликта. Просто там начиналась территория, на которую Феордан пока не хотел никого пускать.
Он больше не носил знак капитана. Даже металл от него перестал быть знаком. Но я видела, как он автоматически отслеживает, кто в комнате стоит ближе к двери, кто устал, кто врёт о боли, кто начал злиться и ещё не понял этого сам. Должность можно снять с груди. Навык — значительно сложнее.
Ответа из Артории всё не было.
На двадцать девятый день нашей жизни в долине Каллан перестал проверять почту лично.
На тридцатый приехал Восс.
К вечеру небо затянуло низкими облаками, и ветер с полей начал гнать во двор сухую пыль. Я сидела на ступенях бокового крыльца с чашкой чая и смотрела, как Думс пытается объяснить Рилет, почему нельзя хранить мешки с мукой в комнате, где через поставят оружейные стойки.
— Здесь будут оружейные стойки, — сказал он.
— Через неделю.
— Вы так говорили про кладовую.
— И кладовая прекрасно работает.
Думс задумался.
— Если я тоже временно поселюсь у вас в комнате, потом окажется, что так удобнее?
Рилет медленно повернула голову.
— Думс.
— Что?
— Ты сейчас ко мне подкатываешь?
Он просиял.
— А получилось?
— Нет.
— Значит, потренируюсь.
— На Феордане.
Думс помрачнел.
— Я всё-таки не настолько храбрый.
С дороги донёсся стук копыт.
Не обоз. Три лошади.
Каллан вышел из конюшни раньше, чем я успела поставить чашку. Феордан остановил тренировку. Горст высунулся из кузницы, вытирая руки о фартук. Рилет прищурилась на ворота.
Первым въехал Восс.
Я не видела его почти месяц и ожидала привычного зрелища: идеально сидящий дорожный плащ, трость, лицо человека, который уже знает, кто в комнате врёт и сколько это ему будет стоить.
Плащ был в пыли. На виске белела полоска дорожной соли, под глазами лежали тени. Трость всё так же висела у седла, но Восс спешился медленнее обычного и на секунду задержал ладонь на луке седла.
Двое сопровождавших его мужчин выглядели как королевская охрана, пытающаяся не выглядеть королевской охраной.
— Какая трогательная встреча, — сказал Восс, оглядывая двор. — Я даже рассчитывал на слуг.
— Они заняты, — сообщила Рилет. — Спасают дом.
— Судя по двору, пока побеждает дом.
Она улыбнулась.
— Зато у нас есть медведь.
Восс посмотрел на неё.
— Боюсь спрашивать.