Страница 264 из 291
На этот раз вокруг не было патрулей, крови на камне или необходимости кому-то что-то доказывать. Я сама привела его сюда и сама заперла дверь. Этого было достаточно.
Каллан целовал меня медленнее, чем прежде. Его рука скользнула по спине поверх платья, задержалась между лопатками, и я сама направила её ниже.
— Вот так.
Он понял сразу.
Я провела ладонью по его груди, потянулась под край рубашки и случайно задела бок. Каллан резко втянул воздух.
— «Царапина»? — спросила я, отстранившись ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Я не говорил, что не болит.
— Ты говорил, что всё в порядке.
— Это другое.
— Нет. Это медицинская разновидность вранья.
Угол его рта дрогнул.
— Не улыбайся.
— Я не улыбаюсь.
Разумеется, улыбался.
Я осторожно потянула рубашку вверх, обходя свежую повязку. Под пальцами открывались синяки, старые шрамы, следы последних дней — тело человека, который слишком давно привык считать повреждения обычной частью жизни.
На секунду поверх этого образа наложился другой: серебристо-белые глаза, чужой голос, те же руки, двигающиеся с нечеловеческой скоростью.
Я остановилась.
Каллан сразу заметил и убрал руки с моей талии.
— Алиса?
Я посмотрела на него внимательнее. На знакомое лицо, тёмные глаза, спокойное ожидание. Потом снова на его руки.
Те же самые.
Но сейчас — его.
— Подожди секунду.
— Хорошо.
Мне понадобилось совсем немного времени. Не чтобы перестать бояться — страх никуда не делся и вряд ли должен был исчезнуть по команде. Просто чтобы напомнить себе, кто сейчас стоял передо мной и кто именно принимал решение.
Я снова положила ладонь ему на грудь.
— Всё.
На этот раз первой притянула его обратно к себе.
Страх не исчез, и я не собиралась делать вид, что должен. Я могла хотеть Каллана и одновременно помнить, чем он способен стать. Одно не отменяло другое. С Дамиэном я уже проходила удобную схему, в которой чувство автоматически требовало доверия, а доверие — отказа от сомнений. Второй раз я в такую конструкцию не собиралась.
Я сама приблизилась к Каллану и снова коснулась его.
— Теперь можно.
Он провёл ладонью по моей талии осторожнее, чем раньше, и я почти сразу усмехнулась.
— Только не настолько.
— Ты только что сказала…
— Я сказала «можно», а не «обращайся со мной как с хрустальной вазой».
— Вазы обычно не спорят.
— Значит, тебе попадались скучные вазы.
Он тихо рассмеялся у моего виска, и остаток напряжения наконец стал чем-то другим — тёплым, живым, почти лёгким.
Дальше мы уже меньше разговаривали. Одежда постепенно оказалась на стуле и возле кровати; застёжка платья зацепилась за волосы, я дважды напомнила Каллану о повязке, а когда он всё-таки потянулся слишком резко, получила повод шлёпнуть его по руке. Он только хмыкнул и в следующий раз двигался осторожнее.
Впервые я смотрела на него не как на раненого, которого нужно осмотреть, и не как на человека, от которого следует ждать опасности. Под пальцами были плечи, тёплая кожа, старые светлые шрамы, напряжённые мышцы живота и следы последних дней. Я знала, что часть этого тела когда-то переставала ему принадлежать, но сейчас чувствовала совсем другое: как он замирает от моего прикосновения, как дыхание становится глубже, как внимательно он следит не за каждым моим словом, а за самой реакцией.
Когда его губы коснулись моей шеи, я запрокинула голову и притянула его ближе. Ладонь прошла по спине, задержалась на бедре, и Каллан изменил движение в тот же момент, когда почувствовал моё напряжение. Не остановился испуганно и не превратил близость в бесконечный допрос — просто понял.
Так было и дальше. Иногда я сама задавала темп, иногда позволяла ему вести; перехватывала его руку, если хотела иначе, или приближалась сильнее вместо ответа. Каллан принимал эти движения так же естественно, как я принимала его.
Наверное, именно поэтому всё постепенно перестало ощущаться как проверка. Между нами не было одного большого решения, после которого согласие считалось выданным навсегда. Были десятки маленьких — его и моих, сменяющих друг друга настолько естественно, что в какой-то момент я перестала их считать и просто позволила себе быть рядом с ним.
В какой-то момент я перестала отслеживать, кто из нас сделал следующее движение первым. Каллан оказался ближе, его губы снова нашли мои, а ладонь скользнула по бедру медленно, уже без прежней осторожности. Я ответила так же прямо, притянув его к себе.
Остатки одежды стали мешать окончательно.
— Бок, — напомнила я, когда он попытался повернуться привычным движением.
— Помню.
— Очень надеюсь.
Он усмехнулся мне в губы, и через секунду мне стало уже не до разговора.
Мы перебрались на кровать осторожнее, чем хотелось обоим. Рана Каллана сама решила распределение ролей: стоило ему попытаться перенести вес на больную сторону, как я тут же заставила его лечь обратно.
— Даже не начинай.
— Я ничего не сказал.
— У тебя лицо сказало.
— Моё лицо сейчас занято другим.
Проверить это утверждение он не дал.
Я оказалась сверху скорее из практических соображений, но очень быстро поняла, что мне нравится и другое — его взгляд, руки на моих бёдрах и редкое ощущение, что именно я определяю, насколько близко подпущу его сейчас.
Каллан не торопил. Только следил за мной, пока я сама не сократила оставшееся расстояние.
На этот раз никакого страха не пришло.
Было тепло его кожи, сбившееся дыхание и моё собственное совершенно ясное желание продолжать.
В какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваются осторожность, шутки и необходимость помнить о его ране и начинается что-то другое.
Каллан оказался рядом, слишком близко для мыслей и слишком знакомо для страха. Я чувствовала тепло его кожи, дыхание у виска, тяжесть ладони на бедре и собственное тело, которое больше не спрашивало разрешения у головы на каждое движение. Когда он попытался привычно повернуться, я сразу удержала его за плечо.
— Даже не думай.
— Я ничего не сделал.
— Именно поэтому пока жив.
Он тихо рассмеялся, но спорить не стал. В итоге я оказалась сверху, и сначала это было просто удобнее для его раны. Потом перестало иметь значение, почему именно.