Страница 260 из 291
Глава 26.3
Когда секретарь ушёл, в комнате стало заметно тише.
Не потому, что он шумел. Просто вместе с ним исчез протокол. Всё сказанное дальше уже не должно было превратиться в строку государственного архива.
Арториус остался у стола.
Я ждала, что он тоже уйдёт или позовёт следующего человека. Вместо этого король посмотрел на Каллана, потом на закрывшуюся дверь и снова на Каллана.
Пауза затянулась.
Он явно хотел что-то сказать. И, кажется, впервые за весь разговор не мог подобрать правильную форму.
Каллан это тоже заметил. Медленно опёрся на локоть, собираясь подняться.
— Не надо, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Что именно?
— Делать вид, что ради разговора с королём тебе обязательно нужно сидеть.
— Я не делаю вид.
Он всё-таки приподнялся ещё немного.
— Каллан.
— Я почти лежу.
— Ты почти снова разойдёшь себе шов.
— Большая часть меня всё ещё касается кушетки.
— Потрясающий диагностический критерий.
Он едва заметно усмехнулся и всё же опустился обратно.
Арториус наблюдал за нами с выражением, которое я не смогла сразу разобрать. Не раздражение. Не удивление. Скорее человек смотрел на что-то непривычное и никак не решал, имеет ли право в это вмешиваться.
И тут я поняла. Он не задержался случайно. Он хотел поговорить с Калланом.
Не с сэром де Верном. Не с носителем демона. Не с человеком, который только что привёл королевскую гвардию в тайный комплекс.
С сыном.
И, судя по тому, как долго Арториус молчал, понятия не имел, как начать.
Разговор о Дамиэне касался меня. Разговор между королём и его внебрачным сыном — уже нет.
— Я подожду снаружи, — сказала я и поднялась.
— Останься.
Каллан произнёс это тихо.
Не «нужно». Не «я хочу, чтобы ты услышала». Одно слово.
Я посмотрела на него. Он не отводил взгляда. Арториус тоже ничего не сказал. Почему-то это оказалось важнее, чем если бы король сам попросил меня остаться.
Я вернулась не в кресло, а села на край кровати рядом с Калланом, оставив между нами небольшое расстояние, чтобы случайно не задеть его бок.
Арториус ещё несколько секунд стоял, будто само решение сесть требовало от него больше усилий, чем любой приказ за сегодняшний день. Потом взял кресло у стола, чуть придвинул его к кровати и опустился напротив.
Расстояние между ними стало меньше. Не настолько, чтобы это можно было принять за близость. Но уже недостаточное для официального разговора через половину комнаты.
Каллан лежал рядом со мной, Арториус сидел напротив, и я вдруг особенно ясно почувствовала нелепость собственного положения. Свидетель при семейном разговоре, которого эта семья не умела вести.
Несколько секунд они молчали, и я вдруг заметила ещё одну странность: Арториус по-прежнему обращался к нему на «вы». Так, будто титул, расстояние и годы отсутствия можно было удержать одним местоимением.
— Нилрем сказал, что я знаю о вашей печати не всё, — наконец произнёс он.
— Он был прав.
Каллан смотрел не на отца, а на собственную руку.
— Печать не создала то, что во мне.
— Это я знаю.
— Нет. Вы знаете, что Капитул поставил ограничитель после первых происшествий. Но не знаете, что было раньше.
Арториус не перебивал, и Каллан начал рассказывать про кладовую.
Без лишних подробностей, почти сухо. В его голосе не было ребёнка — взрослый мужчина последовательно восстанавливал старое происшествие, как будто речь шла не о нём самом.
Ему было семь или восемь. Когда в дом приезжали люди от двора, мальчика старались убрать подальше от основной части дома: отправляли к дальним слугам, прятали в хозяйственных помещениях. В тот раз его заперли в каменной кладовой под лестницей и пообещали выпустить, когда гости уедут.
Потом о нём забыли.
Каллан стучал в дверь, кричал, пытался выбить её плечом. Снаружи постепенно стих дом, потом стало темно. Именно тогда он впервые услышал голос.
Я уже знала эту историю. Каллан рассказывал её мне в закрытом дворе, незадолго до того, как Нилрем превратил наш разговор о насилии и выборе в часть своей ловушки. Но сейчас те же события звучали иначе. Тогда Каллан говорил со мной, потому что считал, что я имею право знать, рядом с кем остаюсь. Теперь он рассказывал всё человеку, из-за которого самого ребёнка когда-то пришлось скрывать от чужих глаз.
Когда Каллан закончил, Арториус некоторое время молчал.
До этого он держал дистанцию почти безупречно: «вы», «ваша печать», «что вы знали». Но сейчас взгляд короля задержался на сыне дольше обычного, и что-то в этой выстроенной за годы форме дало трещину.
— Я не приказывал запирать тебя, — сказал он.
«Тебя».
Не «вас».
Похоже, Арториус сам заметил это только после того, как слово уже прозвучало. Лицо его почти не изменилось, но назад к прежней форме он не вернулся.
Каллан наконец поднял глаза.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что дед подробно рассказывал, что именно ты требовал.
В голосе Каллана впервые появилась жёсткость.
— Не показывать меня людям двора. Не допускать слухов. Не давать повода связать де Вернов с королевской семьёй. Эдгар решил, как это выполнить.
Арториус сжал пальцы на подлокотнике.
— Я требовал тайны, — сказал он, и впервые за весь разговор в голосе прозвучало настоящее волнение. Не королевское раздражение, не недовольство нарушенным приказом — почти резкое желание отделить собственное решение от того, во что его превратили.
Каллан поднял на него глаза.
— А дед требовал безупречной тайны. И безупречной репутации Дома.
Что-то изменилось в его голосе. До этого он рассказывал о детстве почти бесстрастно, словно разбирал чужое дело. Теперь в словах появился металл.
— Это не одно и то же, — быстро сказал Арториус.
— Для ребёнка в кладовой разница небольшая.
Последние слова Каллан произнёс тихо, но я впервые услышала в них неприкрытую ненависть. Не к Арториусу. Даже не к людям, которые забыли открыть дверь.
К деду. К человеку, который сумел превратить существование собственного внука в угрозу семейной репутации и, похоже, считал любую жестокость приемлемой.
Я не знала, имеет ли право моё присутствие делать ситуацию ещё тяжелее. Каллан сам попросил остаться. Этого хватало.