Страница 161 из 291
— Утрен правил долго, — продолжал Каллан. — Говорят, почти сто лет. Ещё говорят, его магия была настолько сильна, что позволяла не просто управлять погодой или исцелять смертельные раны, но даже общаться с существами из других миров и путешествовать по ним. Однако нашлись те, кто позавидовал силе. Опальные колдуны — недовольные новым порядком, желавшие вернуть старую дикую свободу — устроили заговор. Они убили Утрена во время ритуала, призванного укрепить магическую защиту королевства.
Каллан замолчал. Тишина повисла тяжёлая, как свинцовое одеяло.
— И после этого его сын, Арториус, объявил магию вне закона, — закончила я за рыцаря. — Ковены разогнали, инквизицию создали, магов начали жечь на кострах. Так? Так гласит официальная история?
Каллан кивнул.
— Так гласит официальная история, — подтвердил он.
— И ты в неё веришь? — в голосе Рилет зазвенел металл.
Каллан посмотрел долгим пронзительным взглядом.
— Я рыцарь Ордена святого Георгия уже почти десять лет, — ответил медленно. — Этой истории учили с детства. Клялся на мече защищать королевство, короля и этот самый порядок. Верить или нет — вопрос не ко мне. Я должен был верить. Это часть присяги.
— А теперь? — тихо спросила я. — Теперь можешь выбирать.
Рыцарь не ответил. Только желваки на скулах заходили ходуном, да пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.
Я смотрела на Каллана и думала, как тяжело ломать то, что вбивали с детства. Как больно признавать: всё, во что верил, что защищал, ради чего рисковал жизнью, — ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.
— У меня вопрос, — нарушила я затянувшееся молчание. — Утрен сам был магом. Великим магом, как ты сказал. Как его сын мог объявить магию вне закона, не оскорбив память отца? Это нелогично. Если магия — зло, то и отец, выходит, был злом. Но его почитают как героя, как основателя. Как объясняют такое?
Каллан усмехнулся — криво, невесело.
— Очень просто. Официальная версия гласит: Утрен был «просвещённым» магом. Использовал магию только для защиты королевства, только во благо, только в рамках закона. Не злоупотреблял, не возвышал себя над другими, не пытался обрести бессмертие или власть над миром. А те, кто пришли после, — он помолчал, подбирая слова, — оказались слабее духом. Не совладали с искушением. Поэтому Арториус, увидев, к чему приводит бесконтрольная магия, решил искоренить её полностью.
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная злая насмешка.
— Удобная форма траура, — сказала я. — «Папа был хорошим магом, потому что он мой папа. А все остальные — плохие, потому что не подчиняются мне». Так звучит?
Каллан не спорил. Только молча кивнул, и в этом кивке читалось больше согласия, чем в любых словах.
Рилет, до того молча слушавшая и нервно крошившая кусок хлеба, вдруг резко выпрямилась и отбросила крошки в сторону. Глаза горели тем знакомым огнём, что появлялся, когда собиралась высказать всё, что думает, и плевать на последствия.
— А теперь послушайте мою версию, — голос зазвучал жёстко, почти грубо. — Не официальную, не рыцарскую, а версию улицы. Ту, что слышала от тех, кто живёт в этой стране, но не принадлежит к правящей верхушке.
Рилет перевела взгляд с Каллана на меня и продолжила:
— Я родилась не в Авалории, но жила здесь много лет и вот вернулась после перерыва. Видела эту страну не из окон дворцов и казарм, а из грязи, канав, дешёвых таверн и долговых ям. И знаете, что поняла? Авалория — не единое королевство. Это рынок. Рынок страха.
Каллан нахмурился, но не перебил. Я поняла: Рилет прорвало.
— Магия здесь запрещена на бумаге, — продолжала она, и каждое слово вылетало ударом хлыста. — В законах. На площадях, где жгут ведьм. Но спросите любого богатого купца, лорда, инквизитора с достаточным количеством золота — и он скажет, что артефакты можно купить. Самоцветы, защищающие от сглаза. Амулеты, приносящие удачу. Кольца, делающие мужчину неутомимым в постели. Всё продаётся и покупается — не на виду, а в подполье, через доверенных людей, за тройную цену.
Она усмехнулась — горько, зло.
— Инквизиция вешает магов публично, чтобы все видели: порядок нерушим. Но те же инквизиторы, если им заплатить, закроют глаза на колдуна в подвале лорда, наводящего порчу на врагов. Или сами пользуются такими услугами, когда нужно кого-то устранить, не пачкая рук.
Рилет перевела дыхание.
— Запрет магии — не мораль, Алиса. Это способ контролировать цену и доступ. Если магия законна, любой деревенский мальчишка с даром — будущая проблема. Может вырасти, набраться сил и бросить вызов королю. А если магия вне закона — этот мальчишка либо висит, либо работает на того, кто может его спрятать. На корону, на лорда, на инквизитора, на такого милого очкарика, как Нилрем, который режет людей в подвалах и платит налоги в казну.
Я слушала, и в голове, как кусочки пазла, складывалась картинка. Не полная — слишком много белых пятен и вопросов без ответов, — но уже не та размытая акварель, какой была в начале пути. Теперь это черновик: грубый, неотшлифованный, но уже читаемый.
— То есть, — медленно сказала я, — запрет магии выгоден всем, у кого уже есть власть. Потому что превращает магию из общего ресурса в привилегию, в инструмент, доступный только избранным. И если кто-то колдует без разрешения, он не преступник в моральном смысле. Он просто нарушил монополию.
Рилет щёлкнула пальцами.
— Именно! — воскликнула она. — Ты поняла. Это не борьба с тёмными силами, это бизнес. Очень выгодный бизнес, потому что страх — лучший продавец. А в Авалории страха навалом.
Каллан, всё это время молчавший и мрачневший с каждым словом, наконец не выдержал.
— Ты видишь только гниль, — сказал глухо. — То, что на поверхности. Продажность, коррупцию, лицемерие. Но не всё начиналось так. И не все, кто служит короне, — продажные твари.
Рилет открыла рот, но он не дал возразить.
— Да, сейчас Авалория — рынок страха, как ты говоришь. Да, инквизиторы берут взятки, а лорды прячут колдунов в подвалах. Да, король знает об опытах в Карн-Думе, но закрывает глаза, потому что технологии важнее морали. Всё это правда. Но это не вся правда.
Каллан повернулся ко мне. В ледяных, обычно непроницаемых глазах я увидела то, что редко кому показывал, — боль. Старую, застарелую боль человека, видевшего, как рушится всё, во что верил.