Страница 151 из 291
Она бросила на меня быстрый, затравленный взгляд, но промолчала. Вместо этого сделала глубокий, судорожный вдох, закрыла глаза и замерла, пытаясь обуздать собственных демонов. Губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятия, трудно было сказать.
И тогда вперёд вышел Каллан.
Он сделал это медленно, почти торжественно, словно выходя на арену перед решающим боем. Снял перчатку с правой руки — той самой, что ещё вчера сжимала горло Брута, — и провёл голыми пальцами по шершавой, прохладной коре ближайшего дерева. Лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открыто, почти уязвимо. Я видела, как он прикрыл глаза, как расслабилась челюсть, как медленно, размеренно начала вздыматься и опускаться грудь. Он больше не был здесь воином, рыцарем, бастардом короля, обречённым носить в груди демона, — просто человек, пытающийся вспомнить что-то очень, очень далёкое. Что-то из детства, до всего этого кошмара: до опалы, до крови, до тьмы.
И тогда он сделал первый шаг.
Я замерла, затаив дыхание. Тяжёлый, подбитый железом сапог опустился на серебристый лист, и звук, родившийся из-под его ноги, был... величественным. Не просто нота — первый аккорд сложной, многоголосой органной фуги. Низкий, глубокий, рокочущий, он прокатился по корням, поднялся по стволам, отразился от сводов невидимого купола и вернулся обратно, многократно усиленный, обрастая новыми голосами и оттенками. В этой музыке слышалась и его несокрушимая, стальная стать, и бесконечная, выжженная усталость, и та глубокая, потаённая боль, которую он так тщательно скрывал за маской ледяного безразличия. Я слышала в этой фуге звон мечей и топот копыт, шёпот древних клятв и грохот падающих башен.
Но было в ней и что-то ещё — то, что заставило меня вздрогнуть. Древнее эхо. Словно из самой глубины его существа, из той ледяной бездны, где спал скорбный дракон, доносился едва уловимый, потусторонний звук — звук огромных перепончатых крыльев, рассекающих воздух над заснеженными пиками. Пугающий и одновременно странно, болезненно-прекрасный. Лес принял его — не отторг, не исказил, а вплёл в свою симфонию, сделав её ещё глубже, ещё сложнее.
Каллан сделал второй шаг, третий, четвёртый. Каждый был частью этой невероятной, захватывающей дух музыки, и я, замерев, слушала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Усталость, накопившаяся за все эти дни — с самого Карн-Дума, с шахт, с бойни на тракте и кошмара в подвале, — начинала понемногу отступать, смываемая чистой, целительной гармонией.
Рилет стояла рядом, и глаза её, всё ещё испуганные, были прикованы к спине Каллана. Губы беззвучно шевелились, но теперь я готова была поклясться, что это не проклятия. Она слушала. Впитывала. Училась.
И тогда я решилась. Сделала глубокий вдох, полный пряных, сладковатых ароматов, и закрыла глаза. Нужно было найти собственный ритм, собственный ключ к этому месту. Не страх и не ярость — это я уже поняла, — а что-то другое. Что-то, что было во мне всегда, даже там, в прошлой жизни, среди мокрых питерских крыш и жёлтых огней витрин. Любопытство. Желание понять, разгадать загадку, докопаться до сути.
Я открыла глаза и сделала шаг — медленный, осторожный, но уверенный.
Лист под ногой запел. Чистая, серебристая нота, похожая на звон маленького колокольчика, родилась из тишины и побежала вверх по стволу. Ещё шаг — ещё одна нота, чуть выше, прозрачнее, и она идеально, гармонично легла поверх первой, складываясь в простую, но завораживающую мелодию.
Я почувствовала, как напряжение в плечах — то самое, что, казалось, уже навсегда поселилось в мышцах, — начинает отпускать. Как разжимаются невидимые тиски, сдавливавшие грудь, как дышать становится легче, свободнее. Лес принимал меня. Он не пытался проникнуть в душу, не копался в страхах и тайнах — он просто слушал мои шаги и отвечал на них, и в этом диалоге не было ни угрозы, ни подвоха, только принятие.
Мы двинулись дальше — медленно, размеренно, стараясь сохранять то хрупкое внутреннее равновесие, что позволило войти в резонанс с этим местом. Каллан шагал впереди, и поступь его всё так же звучала мощной органной фугой, но теперь в ней появились новые, более мягкие ноты. Рилет, всё ещё напряжённая, шла следом, ведя под уздцы испуганную Гнидку, и я слышала, как шаги её звучат всё ровнее, всё спокойнее. Она училась. Справлялась.
А Лес вокруг оживал. Мы шли уже не одни — я чувствовала это кожей, затылком, каждым волоском на руках. Некоторые стволы, мимо которых мы проходили, светились изнутри мягким, пульсирующим золотистым светом, и ритм этого свечения совпадал с ритмом моего сердца. Или это сердце подстроилось под ритм Леса? Трудно было сказать. Ветви высоко над головами колыхались без ветра, и каждый их изгиб, каждое движение рождало тихий мелодичный перезвон — словно тысячи невидимых арф настраивались на один общий лад. Я ощущала вокруг звуки, которых нельзя услышать ушами, и краски, каких не существовало в природе, и это было самым невероятным, самым прекрасным переживанием в моей жизни.
Я больше не чувствовала себя захватчиком, чужаком, вторгшимся в запретные чертоги. Я была гостем — долгожданным или незваным, ещё предстояло понять, — но гостем. Или даже частью этой бесконечной, сложной, живой симфонии: маленькой нотой, вплетённой в мелодию, которую Лес пел уже много веков и, возможно, будет петь ещё много веков после того, как нас не станет.
Рилет нагнала меня и пошла рядом, плечом к плечу. Лицо, всё ещё бледное, уже не было испуганным — скорее задумчивым.
— Знаешь, — тихо сказала она, и голос прозвучал странно, непривычно мягко, — я никогда в жизни не слышала ничего подобного. Даже не думала, что такое возможно. В той дыре, где я выросла, музыка — это если у кого-то в таверне голос не слишком противный или парень с лютней забредёт. А тут...
Она замолчала, подбирая слова.
— Тут как будто сама земля поёт, — закончила почти шёпотом, и в голосе прозвучала не зависть, не цинизм, а тихое, почтительное благоговение.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она была права. Это место было чудом — живым, дышащим, пульсирующим, — и мы шли сквозь него, стараясь не нарушить хрупкую, непостижимую гармонию.