Страница 150 из 291
Глава 15.2
Это походило на погружение в тёплую, густую, напоенную солнцем воду, только вода эта состояла не из влаги, а из света. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву где-то высоко-высоко, в недосягаемой вышине, проходили сквозь бесчисленные слои серебристых листьев, и каждый лист, словно витражное стекло в древнем соборе, окрашивал их в свой неповторимый оттенок: зелёный, золотой, изумрудный. Мягкий, приглушённый, мерцающий свет струился сверху, ложился на землю причудливыми, медленно плывущими узорами, и казалось, что сам воздух здесь стал видимым, осязаемым, живым.
Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть наваждение. Воздух оказался напоён ароматами — такими густыми и многогранными, что на мгновение закружилась голова. Пахло влажной, прогретой солнцем землёй; пахло мхом, но не тем затхлым, болотным, что ковром устилал мёртвый лес снаружи, а чем-то пряным, сладковатым, напоминавшим дорогой табак или ваниль; пахло цветами — я не видела их, но чувствовала в этой сложной, чарующей композиции тонкий медовый аромат, смешанный с терпкой горечью полыни и согревающей ноткой корицы. Каждый вдох был как глоток выдержанного вина — пьянил, расслаблял, заставлял забыть, что всего в нескольких сотнях шагов отсюда лежит мёртвая, выжженная земля.
И тишина. Та самая, что у границы давила на уши, заставляя сердце биться в панике, здесь, внутри, преобразилась полностью — больше не пустая и не враждебная, а наполненная, живая. Она обволакивала, как тёплое одеяло, проникала под кожу, в самые кости, и я чувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи все эти дни — нет, недели, — начинает медленно, по капле отпускать. Странное, почти забытое чувство покоя. Чувство, что наконец-то пришла домой — или, по крайней мере, в место, где тебе рады.
Я не могла отвести взгляд от земли, устланной всё теми же серебристыми листьями — широкими, с чёткими, словно прочерченными резцом прожилками, — и они не лежали неподвижно, а колыхались: медленно, ритмично, будто дышали в унисон с невидимым огромным сердцем, бьющимся глубоко под корнями. В их движении не было ничего пугающего — напротив, оно завораживало, гипнотизировало, заставляло кровь бежать медленнее, а мысли успокаиваться, выстраиваться в ровную, плавную линию.
Не помню, сколько простояла так — минуту, две, целую вечность. Время здесь, под этими сводами, текло иначе, подчиняясь не солнцу и не звёздам, а тому самому медленному, глубинному ритму, что пульсировал в земле, в стволах, в воздухе. Зачарованная, загипнотизированная, я не могла заставить себя пошевелиться.
Первым, что вырвало меня из транса, стал звук — не резкий, не пугающий, совсем наоборот. Низкий, глубокий, бархатистый, он родился где-то под ногами, прокатился по корням, поднялся вверх по полому стволу ближайшего дерева и растворился в кронах, оставив после себя долгое трепетное эхо. Нота виолончели — чистая, идеальная, взятая рукой невидимого, нечеловеческого мастера.
Я опустила глаза. Мой сапог, тот самый, новый, ещё пахнущий дёгтем и кожей, стоял на серебристом листе. Лист чуть прогнулся под тяжестью, и от места нажатия, словно круги по воде, разбежалась едва заметная дрожащая рябь, пробежавшая по всей сети прожилок, по корням, по стволам.
— Боже мой... — прошептала я, и голос, обычно хриплый, прозвучал чужим, тонким, мелодичным.
Я сделала ещё шаг — медленно, осторожно, словно ступая по тонкому льду. Подошва опустилась на другой лист, чуть дальше, и из тишины родилась новая нота: выше, прозрачнее, похожая на звон хрустального бокала, — нежная, серебристая. Прежде чем растаять в вышине, она переплелась с эхом первой ноты, создав простейший, но невероятно красивый аккорд.
Лес отвечал мне! Он не просто звучал — он слушал, реагировал, отзывался на каждое движение, на каждое прикосновение. Я вдруг почувствовала себя ребёнком, впервые взявшим в руки музыкальный инструмент и с восторгом и трепетом извлекающим первые, робкие звуки. Ощущение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на глаза навернулись слёзы — не боли и не страха, а чистого, незамутнённого, почти религиозного восторга.
Рилет, шедшая следом с Гнидкой, тоже остановилась и смотрела на всё это широко распахнутыми, изумлёнными глазами. Но, в отличие от меня, она не была готова довериться этому месту — я видела это по сжатым в тонкую линию губам, по напряжённой, взведённой, как пружина, позе. Слишком много лет она прожила, полагаясь только на себя. Она сделала шаг вперёд — быстрый, резкий, полный напряжения, — и сапог с силой опустился на серебристый лист.
Лес вздрогнул.
Но не той мягкой, принимающей дрожью, что пробегала по корням от моих шагов. Нет. Звук, родившийся из тишины, оказался резким, дребезжащим, сфальшивившим аккордом — словно кто-то с размаху ударил кулаком по клавишам расстроенного пианино. Стволы-трубы вокруг недовольно, угрожающе загудели, искажая мелодию и превращая её в какофонию. Эхо, вместо того чтобы плавно подняться вверх и растаять, заметалось между стволов, как раненый зверь, отражаясь, дробясь, усиливаясь. Гнидка дико, пронзительно заржала, встала на дыбы, едва не вырвав поводья из рук хозяйки, а листья под копытами взвизгнули тем самым звуком, что издаёт мел, проведённый по школьной доске.
Рилет замерла, побледнев как полотно, — рука, сжимавшая поводья, дрожала.
— Какого чёрта?.. — выдохнула она, и голос, сорвавшийся на полуслове, был полон паники.
Каллан, стоявший чуть впереди, обернулся. Лицо его сделалось мрачнее тучи: брови сдвинуты к переносице, желваки на скулах играют, а ледяные, пронзительные глаза смотрят на Рилет с немым укором.
— Тише, — произнёс он, и короткое слово прозвучало не просьбой — приказом. — Лес слушает. Он реагирует на то, что у нас внутри, — на страх, на гнев, на всё, что мы тащим за собой.
Рилет перевела дыхание, пытаясь унять дрожь. Я видела, как она сжимает и разжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. Она была напугана — и я её понимала, потому что только что пережила тот же страх, но каким-то чудом, благодаря своей «пустоте», сумела избежать его. А Рилет оказалась полна бурлящих, кипящих эмоций и магической энергии, и Лес безошибочно считал каждую из них, многократно усилил и вернул обратно, ударив по самым уязвимым струнам души.
— Попробуй успокоиться, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. — Просто... дыши. И думай о чём-нибудь хорошем.