Он точно всего лишь принц? Том 2: Кинжал и роза

Жар под панцирем. Глава 13.1

Старик-перевозчик стоял на корме плота, опираясь на шест, и наблюдал за нашей выгрузкой на илистый, склизкий берег. Гнидка, наконец ощутив под копытами твердую землю, благодарно всхрапнула и мотнула головой. Рилет, отвязывая повод, что-то ласково бормотала ей, но я не разбирала слов — только шум воды да тяжелый, влажный воздух, давивший на плечи.

— Вот и все, — скрипучий голос старика прозвучал глухо, словно из-под земли. — Дальше ваша дорога к «черной стране».

Я обернулась. Он стоял на плоту, и серая мгла болот уже наползала на него, делая фигуру призрачной, почти нереальной. Ссутуленные плечи, пальцы, намертво вросшие в дерево шеста, лицо, изрезанное морщинами, как старая карта мест, куда не ступала нога человека. В выцветших глазах не было ни любопытства, ни злобы — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Наказ мой помните, — голос его стал жестче. — В черной стране не смотрите людям в глаза. Опускайте взгляд, когда идете мимо: мало ли что в башке у шахтеров творится. И воду из-под земли не пейте. Угольная пыль там, отравляет. Насквозь. Кто пьет — долго не живут. Сгорают изнутри.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с промозглым ветром с болот. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну и местечко, — Рилет сплюнула в мутную воду, провожая взглядом плот, который старик уже оттолкнул от берега. Медленно, словно нехотя, он уходил обратно в серую пелену тумана. — Даже старик рад от нас избавиться. Не спросил даже, кто мы и откуда. Лишь бы скорее вернуться, я так считаю.

— Знает, что лишние вопросы опасны, — ровно заметил Каллан. Стоял чуть поодаль, вглядываясь в то, что проступало из мглы впереди, — профиль четкий и твердый, как лезвие ножа. — Другой бы на его месте уже кости давно отдал земле. Не поймешь, кто тебя чикнет: маголюбы, сами маги или инквизиторы.

Я проследила за взглядом. Берег, на который ступили, был плоским и безжизненным. Илистый, черный, он тянулся вперед узкой полосой, чтобы через сотню шагов начать подниматься к плато. А над ним, разрывая серое, словно застиранное небо, стояла стена того, что невозможно назвать горизонтом. Чернота. Густая, маслянистая, она не лежала на земле — висела в воздухе, пропитывая его собой.

— В путь, — Каллан первым двинулся вперед. — До темноты нужно найти поселение.

Мы пошли. Я за ним, Рилет с Гнидкой за мной. Ноги утопали в податливом, чавкающем грунте, оставляя глубокие следы, которые тут же начинали заполняться мутной, дурно пахнущей водой. Гнидка упиралась, косила глазом на черные лужи, но покорно шла, доверяя Рилет больше, чем собственной лошадиной интуиции.

Туман, до этого стлавшийся над болотами, здесь, на твердой земле, поднялся выше, превратившись в мелкий моросящий дождь. Не освежающий, а липкий, холодный, пропитанный запахом гари и сырости. Смешиваясь с сажей, разлитой в самом воздухе, он оседал на лицо, руки, одежду, превращаясь в серую противную слизь.

Я вытерла щеку рукавом и посмотрела на небо. Свинцово-серое, низкое, оно давило на глаза, голову, на самые мысли, сплющивая их, делая вязкими и тяжелыми. Солнца не было. Только ровная, безнадежная серость, из которой сочился бесконечный тоскливый дождь.

Чем дальше мы уходили от болот, тем быстрее менялся ландшафт. Береговая полоса осталась позади, и отряд вышел на плато. Бескрайнее, выжженное, оно было изрезано оспинами шахт и черными, неестественно правильными конусами терриконов. Те вздымались к небу, как гигантские могильные курганы, насыпанные над миром, когда-то бывшим живым. От них тянуло холодом и какой-то древней, въевшейся в породу безысходностью.

Сначала я увидела не поселок, а его следствие: хаотичное нагромождение палаток из промасленной ткани, хижин, сколоченных из горбыля и обрезков досок, сараев из ржавого, проржавевшего насквозь железа. Все это лепилось друг к другу, сползало в овраги, карабкалось по склонам терриконов, образуя уродливый, лишенный всякой логики муравейник. Везде была грязь. Не просто земля, перемешанная с водой, а густая черная жижа, в которой утопали колеи телег, стояли лужи, отливающие всеми цветами радуги от угольной крошки. Она покрывала стены, крыши, лица.

— Это действительно как отдельная страна, — тихо, с каким-то благоговейным ужасом произнесла Рилет, когда мы остановились на пригорке перевести дух. — Но словно язва на теле земли. Гнойник, который прорвало.

Я молчала. Потому что не могла не согласиться. И потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, шевельнулось иное — узнавание.

Я видела это раньше. Не здесь — в другом мире, на фотографиях в криминальных хрониках и в документальных фильмах девяностых, которые прокручивала ночами, пытаясь заглушить душевную тоску. Заброшенные шахтерские городки где-то на Урале или на Донбассе: та же безысходность, та же въевшаяся в кожу угольная пыль, те же лица, с которых уже не прочитать ничего, кроме усталости. Там люди умирали от туберкулеза и пьянства. Здесь, чувствовала я, умирали от чего-то более страшного — от того, что их просто перестали считать за людей.

Мы пошли дальше, и картина разворачивалась во всей своей неприглядной, пугающей полноте. Взгляд, словно раненый зверь, искал детали, за которые можно зацепиться, чтобы не сойти с ума от всего этого сразу.

Лица рабочих, бредущих навстречу или обгоняющих отряд, были серыми. Не от грязи — от пыли, въевшейся в поры, в морщины, в самые легкие. Казалось, она течет в крови, делает людей тяжелыми, медленными, почти неживыми. Изможденные скулы, впалые щеки, глаза, смотрящие куда-то внутрь себя, в ту черную пустоту, которую видишь, когда каждый день похож на предыдущий, а будущее кончается там, где кончается угольный пласт.

У обочины, у покосившегося сарая, две женщины стирали белье в больших проржавевших корытах. Вода в них была черной. Они полоскали тряпки, выжимали скрюченными натруженными пальцами, и черная вода стекала по рукам, капала с локтей, смешиваясь с грязью под ногами. Одна из них, та, что помоложе, подняла голову, когда отряд проходил мимо. Взгляд — пустой, безразличный. Она посмотрела на Каллана в доспехах, на меня, на Рилет, на Гнидку — лицо не дрогнуло. Только рука, замершая над корытом, чуть заметно дернулась, выдавая то ли страх, то ли давно забытое любопытство.