Страница 121 из 291
— Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, — продолжала. — Как он тебе плащ отдаёт. Как ты краснеешь, когда он рядом. Как вы синхронно дышать начинаете, когда оказываетесь слишком близко. Это не клятвой объясняется, Алиса.
Я открыла рот, чтобы возразить, сказать, что она всё выдумывает, что ничего такого нет. Но слова застряли в горле. Потому что не могла возразить. Не могла сказать, что неправа.
Рилет вздохнула, отвернулась к костру, снова взяла поварёшку и начала мешать кашу. Движения медленные, усталые.
— Слушайте меня, оба, — сказала, не глядя. — Мы теперь втроём в одной упряжке. Тащим эту повозку под названием «жизнь» по ухабам паршивого мира. И если кто-то из вас разобьёт друг другу сердце — а я вижу, что это возможно, — тащить будет тяжело. Очень тяжело.
Подняла глаза. В свете костра увидела в них боль. Настоящую, глубокую, которую обычно прятала за циничными шутками и острым языком. И усталость. И странную, почти материнскую заботу, от которой защипало в носу.
— Я не лезу в ваши дела, — продолжала тихо. — Не моё — в чужие постели заглядывать. Но будьте аккуратнее. Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало почти беззвучно, но врезалось в самую душу.
Повисло молчание. Такое, в котором не нужно слов, потому что всё уже сказано. Костёр трещал, стрелял искрами в тёмное небо. Где-то далеко завыл волк — тоскливо, протяжно, будто вторил нашим мыслям.
Чувствовала, как к горлу подступает ком. Не стыд — хотя и его хватало. Не страх — хотя страха было достаточно. Благодарность. Чистая, острая, до рези в глазах благодарность за то, что Рилет, со всей прямотой и цинизмом, нашла слова сказать о главном. Предупредить. Защитить нас — не столько от внешней опасности, сколько от нас самих.
Каллан молчал. Долго, очень долго. Видела, как меняется лицо — ледяная маска трескалась, и под ней проступало что-то человеческое. То, что так тщательно скрывал за сталью и пустотой.
Смотрел на Рилет. Не на меня — на неё. И во взгляде увидела то, что редко кому доставалось от Каллана де Верна. Уважение. Настоящее, заслуженное, выстраданное уважение к человеку, сказавшему правду в глаза, не побоявшись ни меча, ни титула, ни ледяного демона в груди.
— Я понял, — тихо сказал. Голос хриплый, сдавленный, но без стали. Только усталость и... благодарность? — Спасибо.
Рилет кивнула, будто именно этого ответа и ждала. И вдруг, в одно мгновение, лицо снова стало прежним — насмешливым, циничным, с вечным огоньком авантюризма.
— Ладно, хватит соплей, — объявила деловито, выуживая поварёшку из котелка. — Ешьте давайте, а то остынет. Завтра тяжёлый день — к парому выходить надо. А там, говорят, старик один переправляет. Дряхлый совсем, но плоты у него крепкие. Я так считаю.
Разлила кашу по мискам — густую, наваристую, с плавающими кусками мяса и корнеплодов. Пар поднимался над мисками, пахло чесноком и укропом — Рилет умудрялась даже в походных условиях готовить так, что пальчики оближешь.
Ели молча. Но молчание не было гнетущим — напротив, в нём чувствовалось облегчение. Тайное стало явным, и теперь можно дышать свободнее. Не прятаться, не отводить глаза, не делать вид, что ничего не происходит.
Смотрела на Рилет, на лицо, освещённое огнём, на ловкие движения ложкой, и думала: «Она — наша совесть. Наш якорь. Без неё мы бы давно утонули в собственных страхах, в неловкости, в вечном недоговорённом».
После позднего ужина Рилет, доев свою порцию, довольно откинулась назад, опершись на локоть, и посмотрела на звёзды.
— Красиво здесь, — сказала неожиданно мечтательно. — В городе такого неба не увидишь. Там всё заслоняют стены да крыши, да вечный дым из труб. А здесь — благодать.
Я тоже посмотрела наверх. Звёзд невероятно много — усеивали небо плотным ковром, переливались, мерцали, складывались в причудливые узоры, которым в моём мире не было названия. Где-то там, среди них, была и моя — та, что светила над Петербургом, над прошлой жизнью, теперь казавшейся сном.
Рилет зевнула, прикрывая рот ладонью, потянулась всем телом, хрустнув суставами, и почти сразу отключилась. Мы остались вдвоём снова. Я и Каллан.
Тишина теперь была другой — не под прицелом насмешливых глаз, не под грузом недосказанности. Тишина, в которой можно просто быть рядом. Просто сидеть и смотреть на огонь, чувствуя тепло от костра и тепло от человека в двух шагах.
Каллан смотрел на спящую Рилет долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня. В глазах, освещённых отблесками пламени, увидела то, от чего сердце пропустило удар.
— Она права, — тихо сказал. — Мы должны быть осторожны. Не только с чувствами — со всем. С этим миром. С теми, кто за нами следит. С тем, что внутри меня.
Говорил спокойно, без надрыва, но в голосе слышалось то, что не договаривал. Предупреждение. Себе и мне.
Кивнула. Понимала. Лучше, чем мог предположить.
Сидели молча ещё долго. Костёр прогорал, угли тлели багровым жаром, и ветер с болот приносил запах гниющих трав и холодной воды. Где-то совсем рядом ухнула сова — мягко, почти неслышно.
Наконец поняла, что больше не могу бороться со сном. Веки тяжелели, мысли путались, и даже страх — вечный, въевшийся в подкорку страх — отступал перед всепоглощающей усталостью.
Я легла на своё место, укрытая плащом Каллана. Ткань всё ещё пахла им — металлом, дымом, той особой мужской горечью, что уже научилась различать. Зарылась носом в воротник и закрыла глаза.
Он остался сидеть у костра — вечная вахта, бесконечная война с темнотой. Перед тем как провалиться в сон, приоткрыла глаза и посмотрела.
Профиль чётко вырисовывался на фоне тлеющих углей. Резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкий шрам на скуле — мой след, моя метка, напоминание о безумной ночи, пощёчине, признании. Сидел неподвижно, глядя на огонь, и лицо было спокойным. Не ледяным — спокойным.
«Справимся, — подумала, чувствуя, как сон накрывает тёплой, тяжёлой волной. — Втроём. Должны справиться».
Заснула под треск прогорающих углей, под далёкий вой волков на болотах, под тихое дыхание Рилет и мерное, спокойное присутствие Каллана рядом. Впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и надежду. Хрупкую, тонкую, как первый лёд на лужах, но настоящую.
Ночь прошла спокойно. Никто не напал, не потревожил сон. Даже волки, вывшие вдалеке, не решились подойти близко к костру.