Страница 29 из 115
Первая кровь. Глава 10.
Автобус №46 подпрыгивал на разбитой брусчатке, разбрызгивая грязную воду с асфальта на поребрик улицы Пестеля. Я сидела у окна, сжимая новенький чемоданчик криминалиста — тот ещё пах пластиком — так сильно, что пальцы затекли. В ушах стоял оглушительный гул, но исходил он не от двигателя, а от бешеного стука собственного сердца.
«Папина принцесса».
Эти слова, брошенные мне вслед вчера в отделе наглым молодым оперативником, жгли куда сильнее, чем утренний кофе, который я так и не смогла проглотить. Он сказал это громко, специально, на весь коридор 28-го отдела полиции Центрального района. Все услышали. Все промолчали.
Мне было двадцать девять лет, а чувствовала я себя на все шестнадцать — неуклюжей, гиперответственной девочкой, которую привели за ручку на взрослый праздник жизни. Вот только этот «праздник» пах формалином, дешёвым одеколоном и привкусом лежалого страха.
Всё это было ошибкой, грандиозной, колоссальной ошибкой. Я должна была сейчас стоять за прилавком книжного на Лиговском, вдыхать аромат свежей бумаги и перебраниваться с завсегдатаями из-за новых романов. Вместо этого я ехала на своё первое дело. На свой первый труп.
Всё благодаря отцу, полковнику Фёдору Вельскому, который сначала практически заставил меня поступить на криминалиста, а теперь, спустя годы давления, устроил на работу в полицию. Человек, который никогда не просил, а приказывал. Для него слова «не хочу» и «не могу» были признаком морального разложения.
«Мир — дерьмо, Алиска. Но если смотреть ему в глаза, хотя бы не обосрёшься от страха».
Его любимая присказка, вбиваемая в меня с одиннадцати лет. Он приходил ночью пьяный с работы, пропахший дешёвым коньяком и смертью, садился на край кровати и рассказывал истории, перед которыми меркли даже самые жуткие тру-крайм подкасты. Говорил ровным, почти механическим голосом. Он не пугал меня специально — он закалял, готовил к жизни. К своей жизни.
И вот — готово. Дочка полковника Вельского, вчерашняя продавщица, устроенная по блату в криминалисты, едет оправдывать его веру. Или позорить его имя. Третьего не дано.
Автобус резко затормозил у Летнего сада, и я едва не съехала с сиденья. Сердце провалилось куда-то в пятки. Пункт назначения — Марсово поле.
Я вышла на улицу, и осенний питерский ветер ударил в лицо колючей влажной хмарью. Натянув капюшон дешёвого ветрового костюма из «Спортмастера», я поплелась за толпой зевак и парой патрульных машин с мигалками. Ноги стали ватными.
Место уже было оцеплено. Жёлтая лента трепетала на ветру, отгораживая клочок сырого осеннего утра от всего остального мира. За ней копошились люди в форме и в гражданском, и все они оборачивались, когда я, краснея до корней волос, пролезала под лентой, демонстрируя удостоверение.
— Вельская? Криминалист? — Крупный мужчина в толстой куртке скептически окинул меня взглядом. — Полковник предупреждал, идите туда, к скамейке. Следователь вас уже ждёт.
Он махнул рукой вглубь Марсового поля, и я поплелась, чувствуя себя космонавтом, выброшенным в открытый космос без скафандра.
И тогда я увидела ту самую скамейку. И то, что на ней.
Мир не замедлился, как показывают в кино. Наоборот, он резко ускорился, закружившись каруселью из лиц, голосов, вспышек фотоаппаратов. Но в самом центре этого вихря была она — неподвижная точка, тихая гавань ужаса.
Девушка сидела на скамейке, прислонившись головой к спинке, будто задремала. На ней была лёгкая куртка-ветровка, джинсы, кроссовки — всё как у всех. Если бы не одно «но».
Её всю истыкали.
Тёмные, почти чёрные дырочки на ветровке, в районе груди и живота. Десяток, не больше. Аккуратные, почти медицинские. Но из-под них расползались мокрые, ржавые пятна, уже успевшие впитаться в ткань. Руки были сложены на коленях, пальцы изящно вытянуты. Лицо... Боже, лицо.
Я узнала её сразу.
Наталья. Я не знала её фамилию тогда — просто Наташа. Девушка из «Шоколадницы» на Невском, куда я заскакивала перед работой за своим спасением — двойным капучино. Она всегда была там, с книгой в телефоне, всегда заказывала флэт-уайт с двойным сахаром. Мы пару раз кивнули друг другу; один раз столкнулись в очереди, извинились одновременно и рассмеялись.
— Простите!
— Ой, извините!
Её смех был лёгким, немного смущённым. А глаза... карие, очень живые.
Теперь эти глаза смотрели в серое питерское небо, ничего не видя. Выражение на её бледном, почти восковом лице было странным — не страх и не боль, а лёгкое удивление, будто она не понимала, что происходит. Губы были приоткрыты, словно она хотела что-то сказать, спросить: «За что?»
Желчь резко подкатила к горлу. Я отвернулась, судорожно сглотнув, и упёрлась взглядом в мокрый асфальт, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Руки затряслись.
— Ну что, «принцесса», готова к работе? Или папочке позвонить, чтобы отменил экскурсию?
Я подняла голову. Передо мной стоял он — следователь Валентин. Молодой, холёный, в дорогом пальто, которое явно не предназначалось для прогулок под дождём. Его глаза, холодные и насмешливые, бегали по моему лицу, выискивая признаки слабости.
— Я... я готова, — выдавила я, заставляя себя выпрямиться.
— Блестяще, — он язвительно улыбнулся. — Тогда не задерживайте. Я осмотр уже почти закончили+. Ваша задача — найти то, что мы, профессионалы, упустили. — Он сделал ударение на слове «профессионалы», давая понять моё место в этой иерархии.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, отворачиваясь от его мерзкой ухмылки, сделала первый шаг к скамейке.
С каждым пройденным метром страх отступал, уступая место странному, леденящему спокойствию. Мой мозг, годами тренированный отцом на чужих историях, а потом — на криминальных учебниках и знаниях, вдолбленных в подкорку во время занятий в университете Министерства внутренних дел, наконец-то включился в работу. Я чувствовала, как внутри щёлкает невидимый переключатель: девочка Алиса, которая боялась опозориться, осталась позади. Наступала очередь криминалиста Вельской.
Я остановилась в полуметре от скамейки, доставая из чемоданчика одноразовые перчатки. Резина неприятно затрещала, облегая пальцы, а дождь тем временем заморосил тише, словно затаив дыхание в ожидании.
Первое, что бросилось в глаза — неестественность позы. Жертва сидела слишком прямо, слишком аккуратно: руки симметрично лежали на коленях, ноги были сомкнуты. Так не засыпают и уж тем более так не умирают в агонии от двенадцати ударов ножом.