Страница 19 из 115
Я вложила пальцы в его руку. Его перчатка была из грубой кожи, но под ней чувствовалась твёрдая, живая сила. И мы шагнули навстречу гулу, в самое логово змей.
Мы вошли в зал, и воздух ударил по мне — он был густым, спёртым, пропитанным запахом ладана, старого золота и человеческого пота. Помещение было чудовищно огромно; своды терялись где-то в полумраке, подпираемые колоннами, высеченными в виде сплетающихся змей и гигантских деревьев; стены сплошь покрывали фрески, изображавшие кровавые битвы и торжественные церемонии, а с потолка свисали хрустальные люстры, в которых мерцали не свечи, а пойманные в стеклянные сферы крошечные молнии.
И в конце этого давящего великолепия, на возвышении в дюжину ступеней, стоял трон. Он был вырезан из чёрного дерева и слоновой кости, а его спинка взмывала вверх, образуя подобие солнца с лучами-кинжалами. На этом троне тонул в своих массивных одеждах седой старик. Длинные, как у отшельника, седые волосы и такая же борода спадали на его мантию из густого красного бархата, расшитую сложнейшими серебряными узорами. На плечах лежали массивные наплечники, стилизованные под львиные головы, а на висках — тяжёлая золотая корона, вдавленная в пряди небрежно расчёсанных волос. Он сидел неестественно прямо, словно его приковали к спинке трона, но его правая рука с тонкими, почти прозрачными пальцами беспомощно лежала на подлокотнике, слегка подрагивая. А глаза… Его левый глаз смотрел на нас с усталой, почти животной тоской, правый же был мутным, потускневшим, как запотевшее стекло. «Катаракта? Глаукома? Почему не вылечили?»пронеслось у меня в голове на автомате. «Боятся предлагать? Или он сам отказывается, не доверяя никому?»
Рядом с троном, чуть в тени, стоял Валуа, чей серебристый камзол казался вызовом траурной красной мантии брата. Он не улыбался, но на его лице застыло выражение глубочайшего, сладостного удовлетворения, будто он уже предвкушал финал этой пьесы, где ему отведены, одновременно, роли режиссёра и главного злодея.
Зал был полон, на балконах, в ложах, вдоль стен — везде толпились люди в цветастых, невероятно сложных нарядах. Я старалась запомнить детали: вот женщина в платье, сотканном из живых орхидей — Дом Солнечного Шёпота; мужчина в доспехах, от которых пахло озоном и раскалённым металлом — Молотоборцы; хрупкая девушка с лицом куклы и совершенно пустым взглядом, в одеждах цвета утреннего неба — Серебряные Сны. Их глаза, десятки, сотни глаз, были устремлены на нас. Шёпот, полный ненависти, страха и злорадства, гулял по залу, как змеиное шипение:«…ведьма…», «…убийца…», «…опутала принца…», «…долой её…».
Дамиэн шёл впереди, его спина была прямой, шаг — твёрдым и отмеренным. Он остановился в тридцати шагах от трона и совершил идеальный, холодный поклон — без тени подобострастия, но и без вызова. Я последовала его примеру, чувствуя, как на мне пылают все эти взгляды.
Голос церемониймейстера, хриплый и надтреснутый, гулко разнёсся под сводами:
— Дамиэн Кровавый Цветок, второй принц, сын Его Величества Джулиуса Третьего. И… ведьма, чужестранка, пришлая, никому не ведомая девушка, которую подозревают в убийстве первого принца.
Я покосилась на Дамиэна. Он едва заметно покачал головой, приказывая молчать.Опустившись на одно колено, я склонила голову. Шершавый камень больно впился в кожу через тонкую ткань штанов. Я стиснула зубы, чувствуя, как гнев и унижение комом подкатывают к горлу. Но нужно следовать плану.
— Что же, по крайней мере, дворцовый этикет ей не чужд, — раздался тихий, усталый голос императора. Он говорил с усилием, будто каждое слово давалось ему ценой огромной усталости. — Кхм, ну что же, оба, пройдите к трибунам.
Мы поднялись и прошли вперёд. С балконов послышались улюлюканья, шипение, чьи-то громкие, фальшиво-сочувственные вздохи. Я запоминала лица: толстяк в зелёном, кричавший громче всех — Пылающий Свиток; худая, как жердь, дама, с наслаждением взиравшая на меня в небольшой бинокль — Вечный Прилив. Они все были стаей голодных гиен.
В центре зала стояла массивная дубовая трибуна высотой по грудь. Мы встали за ней, как подсудимые и стража сомкнулась вокруг нас: двое огромных латников встали по бокам от Дамиэна, трое — вокруг меня. Один из них дышал мне в затылок, пах чесноком и потом. Я чувствовала исходящую от них готовность к насилию.
Валуа театрально повернулся к брату, тот просверлил его тяжёлым взглядом и медленно кивнул, давая добро на начало представления.
Валуа громко, с наслаждением похлопал в ладоши, и зал затих, затаив дыхание.
— Итак, давайте начнём разбирательство! — голос звенел, даже не скрывая удовольствие, которое получал его хозяин. Мужчина обвёл взглядом балконы, играя на публику. — Ведьма! — он пронзил меня пальцем. — Ты убила одного принца и охмурила другого!
Зал взорвался: Крики, вопли, свист, кто-то даже швырнул с балкона смятый клочок пергамента. Он пролетел мимо моего лица и упал на камень. Агрессия, дикая, неконтролируемая, захлестнула пространство, а я стояла, сжимая края трибуны так, что кости пальцев побелели. Дамиэн замер рядом, его лицо было каменным, но я видела, как напряглись вены на его шее.
Отвечай. Но осторожно. Очень осторожно,— сказал бы мне его взгляд, если бы он мог оторвать его от беснующейся толпы.
Я сделала глубокий вдох, собирая всю свою профессиональную выдержку, всю хладнокровность, на которую была способна — моя жизнь висела на волоске.