Дочь друга. Трогать нельзя

Глава 66

Сабина

В машине Марка тепло — печка бесшумно работает, разливая по салону волны жара. Но я всё равно дрожу — неудержимо, до ломоты в костях. Пальцы судорожно сжимают горячий бокал с кофе: я прижимаю его к ладоням, словно это последний островок спасения, но дрожь не унимается. Тепло едва пробивается сквозь ледяной озноб, сковавший тело. За окном мелькают размытые огни — жёлтые, красные, синие, — они сливаются в пёструю ленту, уносящую прочь от кошмара… Мы уже далеко от него.

Вардовы…

Эта фамилия теперь будто клеймом выжжена в памяти — врезалась в сознание острой, жгучей болью. Семейка этих ублюдков будет ещё долго сниться мне в самых жутких кошмарах, преследовать в темноте, шептать что‑то мерзкое из углов, когда я останусь одна.

Слёзы всё текут и текут — без остановки, без пощады. Я вытираю их рукавом, но они не останавливаются: скользят по щекам одна за другой, обжигая кожу. Истерика никак не стихает, ком в горле растёт, душит, не даёт дышать. Но мне всё же легче от того, что я не одна. Рядом Марк.

От одного его присутствия на душе становится не так тяжко. Его размеренное дыхание, ровный стук сердца, крепкий силуэт за рулём — будто щит, надёжный и прочный. Я знаю, что он говорит по телефону с Андреем. Пытаюсь вслушаться в слова, уловить смысл, но мысли разбегаются — путаются, кружатся, тонут в хаосе эмоций.

— Я оторвался от её машины… Зашёл попить кофе на базе, выхожу — а она уже уехала. Поэтому мы с ней разминулись. Вот они и успели её выхватить… Ничего не будет: я уже дал указания Сивому и Майло. Они заберут всех троих… В порядке, — Марк косит на меня взгляд. — Да, плачет, — говорит глухо, после чего протягивает мне телефон. — Андрей хочет с тобой поговорить.

Дрожащими пальцами беру мобильный, прикладываю к уху. Кожа на пальцах будто онемела, а в груди — тугой комок, такой плотный, что кажется, будто он вот‑вот разорвёт рёбра.

— Да… — шепчу я, голос срывается на полуслове, ломается, как хрупкий лёд.

Слышу голос Андрея — и меня прорывает. Прикусываю губу до боли, до металлического привкуса во рту, но слёзы льются сильнее, неудержимее. Горло сдавило так, что не вздохнуть, не вымолвить ни слова. Всё внутри сжимается, рвётся на части.

— Сейчас Марк привезёт тебя ко мне, — слышу я в трубке. — Сегодня останешься у меня, хорошо? — голос звучит мягко, но твёрдо, уверенно.

Это его способ показать, что ему не плевать. Что он рядом. Что я не одна.

Киваю перед собой, будто он может увидеть. Надеюсь, он слышит мои рыдания — понимает, почему я не в силах ответить.

Сорок минут до дома Андрея тянутся, как целая жизнь. Каждая секунда — будто капля свинца, тяжёлая, вязкая, невыносимая. Так хочется скорее оказаться в его руках, почувствовать, как он обнимет — крепко, надёжно, — и весь ужас останется где‑то далеко, за горизонтом, за стеной его объятий…

Марк паркуется перед воротами, обходит машину, открывает дверь, помогает выйти. И тут я вижу его. Андрея.

Он спускается с крыльца — стремительно, решительно, широкими шагами идёт к нам. Ветер треплет его волосы, но взгляд — твёрдый, цепкий, сосредоточенный.

Я дрожу, сглатываю горький комок в горле. Не жду от него нежности — он таким не бывает. Всегда сдержан, холоден, ироничен. Его слова — как сталь, а поступки — расчётливы и точны.

Но сейчас в его взгляде что‑то изменилось.

Андрей останавливается напротив, смотрит пронзительно, долго — будто заглядывает в самую душу, считывает каждую мысль, каждое чувство. Лёгкое прикосновение пальцами к моим мокрым щекам — осторожное, почти невесомое. И в следующее мгновение он берёт меня на руки, прижимает к груди.

Тепло его тела, ровный стук сердца — всё это кричит: «Ты в безопасности».

Всё. Теперь никто больше не обидит меня, никто не причинит вреда.

Он поворачивается к дому и несёт меня внутрь — прочь от страха, в тишину и покой, где можно наконец выдохнуть и поверить, что кошмар позади.