Дочь друга. Трогать нельзя

Глава 39

Сабина

Я медленно подтягиваю к себе тарелку с лапшой и осьминогами. Удивительно, но несмотря на всё, что случилось сегодня, голод пробуждается во мне — желудок предательски урчит, будто вовсе не знает, что мне сейчас положено нервничать и метаться.

Стараюсь не думать о том, что Игнатов будет следить за каждым моим движением. Но он уже садится напротив — и серебро его глаз сверкает, словно острые льдинки, скользя по моему лицу, шее, рукам… Мурашки бегут вдоль позвоночника. Я беру палочки, накручиваю лапшу.

Горячий удон касается губ, и я медленно втягиваю длинную нить лапши, невольно облизывая губы — они тут же покрываются тонким слоем ароматного соуса. И в тот же миг чувствую, как взгляд Андрея задерживается на моих губах, на движении языка.

Кровь приливает к щекам, жар разливается по коже, словно расплавленный мёд. Я опускаю глаза в тарелку, стараясь унять дрожь в пальцах, и подхватываю крошечную осьминожку. Но его взгляд всё равно здесь — тяжёлый, ощутимый, будто он касается меня кончиками пальцев. Он смотрит так, будто мой рот — самое соблазнительное, самое запретное зрелище, которое он видел в жизни.

— Перестаньте, — шепчу я, голос дрожит.

— Что? — он выгибает бровь, склоняет голову набок, и свет лампы вспыхивает в серьге у него в ухе.

— Пялиться!

— Я не пялюсь, — его голос низкий, бархатистый, и от него по спине бегут новые волны жара.

— Нет, пялитесь! Так подавиться можно.

— Надеюсь, этого не случится, — он тянется за стаканом кофе, отпивает медленно, нарочито неспешно, будто наслаждается каждой секундой этой игры.

Его взгляд не отпускает меня — он липкий, обжигающий, почти осязаемый. Это бесит. Смущает. Заводит. И, кажется, он это прекрасно понимает.

— Как ваше общение с Марком? — вдруг спрашивает он, и вопрос звучит как удар хлыста.

— А вам какое дело? — я пытаюсь говорить твёрдо, но голос всё равно дрожит.

— Вы ещё не перешли в горизонтальную плоскость?

Уши вспыхивают огнём, кровь стучит в висках.

— Вы совсем⁈ Что за вопросы?

— Просто интересно. Может, ты сегодня поехала к нему в клуб именно ради этого. Чтобы провести с ним ночь. Свою первую ночь с мужчиной.

— Ничего такого я не планировала! — фыркаю я и запихиваю в рот слишком много лапши — лишь бы не отвечать, лишь бы заглушить этот жар, который разливается по телу.

Но, признаться, его дерзкая, почти нахальная манера разговора странным образом отвлекает меня от мыслей о Глебе, от того, что произошло в клубе.

Только сейчас я замечаю, что Андрей сменил рубашку. Новая — такая же белоснежная, но без следов крови. Мой взгляд невольно скользит по его мощной груди, по широким плечам — таким, что их, наверное, не обхватить и двумя руками. Интересно, как можно выжить после ударов такого крупного, сильного мужчины?

Глеб же жив?

Этот вопрос вдруг начинает стучать в голове, как набат — ведь Андрей так и не сказал, в каком состоянии Вардов и его дружки…

— А почему не планировала? Пора бы уже, — Игнатов снова возвращает меня к этой опасной теме, к разговору о сексе.

О моём первом сексе, который, кажется, сидит у него костью в горле.

— Сама разберусь, когда мне переводить какие бы то ни было отношения в горизонтальную плоскость, — я стараюсь говорить уверенно, но голос срывается. — То, что я общаюсь с вашим братом, не даёт вам права задавать мне настолько бестактные вопросы! Это касается только меня и Марка!

— А я вот считаю, что меня это тоже касается напрямую.

— Это ещё с какой стати⁈

— С такой, что хочешь ты меня, а вовсе не Марка, Сабина.

Я давлюсь осьминожкой, кашляю, хватаюсь за стакан с кофе — спешу залить огонь, который вспыхнул внутри. Жар опаляет лицо, струится вниз, к груди, и наконец оседает тяжёлым, сладким напряжением внизу живота.

— Что…? Что за бред вообще? Я… вас не хочу, — голос дрожит, кожа горит, глаза щиплет от внезапно поднявшейся температуры.

Тёмная бровь Игнатова медленно ползёт вверх. Он чуть подаётся корпусом вперёд, отчего запах его духов врывается в лёгкие.

— Проверим?