Доверься судьбе

Он лежал на кровати, прикрытый простынкой до подбородка. Видно было, как простынка вздымалась, он глубоко дышал, но пока, как мне сказали, не просыпался. Что ж, по крайней мере, помыли его, хоть разглядеть можно. Потому что что-то в его лице мне знакомым казалось. И сейчас, когда волосы чистые, уже снова кудрями завиваться начали, когда борода не такая уж и длинная оказалась, просто лохматая… Лицо красивое, правильные черты. Исхудавшее только, скулы выпирают… Нос, похоже, ломали… правда, сейчас незаметно почти. Левую бровь прорезала тонкая полоска шрама… И такое ощущение, словно шрам этот я уже видела однажды, только тогда свежее был.

Да мало ли…

Не такой уж и старый, мне ровесник, думается, может, совсем немного старше.

Присела на край кровати осторожно.

Чуть откинула простынку с груди. И замерла. Потому что вот сейчас все понятно стало.

Непонятно только, как при всем этом он на свободе. Сбежал? Тогда наверняка его ищут. Поэтому оставаться не хотел?

На груди черное, прожженное почти до кости клеймо, которым силу запечатывают. Большинство от такого умирает за несколько недель, тело, лишившееся силы, теряет привычную опору и сдается. Другие, даже и выжив, сходят с ума.

Но удивительно даже не это, не то, что жив еще, а то, что сила, хоть и понемногу, но через клеймо сочится. Не хватает клейму власти перекрыть все? То ли мужик этот сам силен слишком, клейму с ним не сладить, то ли клеймо так поставлено…

Я протянула руку и осторожно дотронулась. До дрожи пробрало. Слишком отчетливо сила ощущалась. Огонь. Да, огонь, запертый где-то внутри… Клеймо горячее. Кожа вокруг холодная… не как у покойника, конечно, но холодная все равно. А клеймо горячее, так что пальцы обжигает.

Шрамов много. Какие-то свежие, какие-то старые, но понятно, что жизнь у мужика была весьма непростой. Война, скорее всего. Вот и сейчас на границе сплошные стычки, и в Ослав король наш посылал войска.

Значит, воевал?

И короля предал.

Потому что на правом плече еще одно клеймо, это уже не магическое, а обычное, таким предателей клеймят. А потом отправляют на каторгу. А этот… Беглый?

И если все так, то предателям и изгнанникам помогать нельзя. Даже если они помирают на дороге. Конечно, клеймо на плече, а не на лбу, и его под одеждой просто не разглядеть. Но сейчас, пока мыли его и в кровать укладывали – конечно, все уж все разглядели.

И даже не мне… меня-то, как женщину неразумную и по глупости своей жалостливую, скорее всего, простят, даже если узнают. А вот у Горана могут быть неприятности. Даже хорошо, что его сейчас нет, если он не знает, то его и обвинять не будут.

Пока рассматривала и о своем думала, не заметила, как мужик открыл глаза. Очень тихо, даже не дернулся. Просто я вдруг поняла, что он на меня смотрит. Глаза синие-синие… и вдруг понимание приходит разом.

Я его знаю.

- Что я здесь делаю? – тихо спросил он.

- Люди на дороге нашли, привезли сюда, - со вздохом сказала я. – Нельзя же человека бросать.

Он вздохнул. Нельзя.

- Меня можно, - сказал так, чуть с сарказмом вышло. И на клеймо кивнул.

Я головой покачала. Это неправильно.

Даже при том, что у меня свой зуб на него. Хотя, за давностью лет…

- Кто же мог знать?

Он криво усмехнулся и со стоном, почти через силу, на кровати сел.

- Я сейчас уйду, - сказал и дернулся встать уже, но тут понял, что голый, заглянул под простынку, чтобы удостовериться, потом на меня глянул растерянно. – А одежда моя где?

- Постирали, - сказала я. – Все в грязи было. Никто не думал, что ты так быстро очнешься.

- А столько времени прошло?

- Как привезли? Часа полтора.

- А можно мне одежду назад? – спросил осторожно и даже заметно напрягся. Так, что почти смешно.

- Полежи пока, - сказала я. – Сейчас тебе хоть бульончика принесут, потом чего-нибудь еще… Ты когда последний раз ел нормально?

Он губы поджал и как-то так сглотнул, что прямо пожалеть захотелось. Голодный ведь. Упрямый.

И вот именно сейчас удивительно отчетливо – знаю точно. Взгляд этот знаю. Только тогда другое было… но взгляд…

- Не важно, - буркнул он только.

Да, вот-вот.

Я вздохнула.

- Что ты сделал, что приходится так бежать? – спросила я.

Он подобрался еще больше. Потом как-то резко встал, сдернув простыню, завернувшись в нее, качнулся и едва не упал, но кое-как удержался. За стену схватился, простыню чуть не выронил, она сползла, открыв его крепкую задницу. Но он подхватил, завернулся снова.

- Это тебя не касается, - бросил резко. Только в этом не злость и не грубость слышались, а скорее отчаянье, усталость и глухая боль.

Я тяжело вздохнула, хотя больше заржать хотелось, глядя на все это. Поржать, а потом поплакать. Не от хорошей жизни ведь.

И задница, надо признать, у него весьма неплоха. В его-то годы.

- Ульрих, - сказала я, - судьба второй раз за два дня привела тебя ко мне. Так что, может, и касается.

Он повернулся так резко, словно его ударили.

- Хочешь отыграться, Эль?

Вот, он тоже меня узнал.