Котёнок Котаева

Эпилог. Котёнок Котаева

Коста

Через пять месяцев

— Я отвечу после обеда.

Останавливаюсь возле двери ординаторской.

Гера сидит за столом, держит телефон возле уха и краснеет так, будто сейчас не проверяет собственный график, а отказывает человеку в пересадке жизненно важного органа.

— Нет, я не могу согласиться сразу. Мне нужно посмотреть смены и наши планы. Да, я понимаю, что вам очень надо. Нет, я не обиделась. Я просто отвечу позже.

Наши планы.

У котёнка появились планы и право не отдавать своё время тому, кто первым попросил.

Я прислоняюсь плечом к косяку и жду.

— Хорошо. До свидания.

Гера кладёт телефон на стол и несколько секунд смотрит на него с опаской.

— Он не взорвался, — сообщаю я.

Она вздрагивает и оборачивается.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы услышать, как моя женщина отказалась немедленно отдать кому-то выходной. Очень возбуждающее зрелище.

— Я не отказалась. Я сказала, что подумаю.

— Именно. Раньше ты думала уже после того, как соглашалась. Обычно ночью. На чужом дежурстве.

Щёки у неё розовеют сильнее.

Подхожу, упираюсь ладонями в подлокотники кресла и наклоняюсь.

— Горжусь тобой, котёнок.

Она улыбается.

— Я всё равно, наверное, помогу. У неё ребёнок заболел.

— Помоги. Только сначала проверь, можешь ли. Я не воспитываю в тебе бессердечную суку. Мне моя добрая нравится.

— Очень романтично.

— Я пять месяцев в отношениях. Не требуй от меня невозможного.

Целую её в висок и замечаю открытую историю болезни.

— Как пациент?

Гера сразу становится серьёзнее.

— Лучше. Слабость уменьшается, речь восстановилась почти полностью. На контрольном осмотре динамика хорошая, но я оставлю наблюдение и ещё раз поговорю с родственниками.

— Умница.

— Я врач, Коста.

— Одно другому не мешает.

Она пытается посмотреть строго, но у неё не получается. Никогда не получается, когда я стою близко.

За пять месяцев Гера научилась говорить «нет», проверять расписание и не извиняться перед мебелью каждый раз, когда задевает угол.

Передо мной она всё ещё краснеет.

Некоторые вещи в мире устроены правильно.

— Сегодня к родителям не опаздываем, — напоминаю я.

— Я помню. В семь.

— В шесть тридцать выезжаем.

— Ехать пятнадцать минут.

— Остальные пятнадцать заложены на то, что ты потеряешь серьгу, вернёшься проверить утюг и застрянешь рукавом в двери.

— Я больше не застреваю в дверях.

В этот момент карман её халата цепляется за ручку ящика.

Гера дёргается назад. Ящик выезжает.

Ловлю его прежде, чем содержимое оказывается на полу.

Она смотрит на ручку.

Потом на меня.

— Это был ящик.

— Конечно. С дверями вопрос закрыт.

Освобождаю ткань и целую её в нос.

— В шесть двадцать, котёнок.

— Почему стало ещё раньше?

— Появился ящик.

К родителям приезжаем в шесть пятьдесят восемь. Гера потеряла не серьгу, а резинку для волос, утюг не проверяла, зато трижды возвращалась за контейнером с пирогом, который всё время держала в руках.

Мать открывает дверь раньше, чем я нажимаю звонок.

— Наконец-то. Гера, заходи, милая. Коста, сними обувь нормально, не бросай посреди коридора.

— Я тоже рад тебя видеть, мама.

Она уже обнимает Геру и забирает пирог.

С тех пор как котёнок официально вернулся в квартиру, моя семья окончательно перестала скрывать, кто из нас им нужнее.

За столом отец Эхсар наливает мне минералку и кивает на Геру, которая помогает матери раскладывать еду.

— Хорошая.

— Знаю.

— Не испорти.

— Пап, прошло пять месяцев. Можно уже признать, что я справляюсь?

— Когда будет пятьдесят лет, обсудим.

Сестра садится напротив и внимательно смотрит на меня.

Слишком внимательно.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Телефон убери.

— Он просто лежит.

— Камерой в мою сторону.

— Совпадение.

Гера возвращается с тарелкой. Мать сразу подкладывает ей осетинский пирог, мясо и салат. Потом ещё один кусок пирога.

— Спасибо, мне хватит.

— Ты почти ничего не ешь.

— Она ест, — вступаю я. — Я слежу.

— Поэтому она такая худенькая?

Смотрю на мягкую грудь, округлые бёдра под платьем и живот, который Гера больше не пытается прятать от меня.

— Мама, у нас с тобой разные диагностические критерии худобы.

Гера краснеет.

— За столом, — предупреждает отец.

— Я ничего не сказал.

Сестра фыркает. Мать качает головой. Гера берёт вилку и делает вид, что очень занята салатом.

Я люблю эти ужины.

Раньше семейный стол был местом, где меня спрашивали, когда я перестану менять разных женщин и найду одну нормальную. Теперь нормальная сидит рядом, касается коленом моего бедра под столом и всё ещё не понимает, почему моя ладонь уже десять минут лежит в кармане пиджака.

Там кольцо.

Я собирался сделать предложение дома.

Купил свечи. Заказал ужин. Спрятал коробочку в шкафу за пачкой гречки, потому что туда Гера добровольно не заглядывает. Подготовил речь без единого мата — достижение, достойное отдельной государственной награды.

Потом сестра заметила коробочку, когда мы снимали пальто, немедленно шепнула матери, мать заплакала заранее, отец достал бутылку — и кольцо так и осталось у меня в кармане за семейным столом.

План медленно идёт по пизде.

То есть всё происходит в точности как должно происходить в нашей семье.

— Коста, — говорит сестра, — а к вам домой теперь никакие женщины не приходят?

Мать роняет ложку.

Отец закрывает глаза.

Гера перестаёт жевать.

Я ахуеваю от вопроса.

— Потому что у меня уже есть одна женщина, — отвечаю я. — И, как выяснилось, её мне хватает настолько, что свободного времени не остаётся даже на здоровый сон.

Гера начинает кашлять. Подаю воду, глажу по спине.

— Ты в порядке?

— Да. Просто не ожидала.

— За пять месяцев можно было привыкнуть, что я говорю правду.

Сестра не убирает телефон.

— И всё? — спрашивает она.

— Что «всё»?

— Одна женщина, общий дом, семейные ужины. Ты так и будешь делать вид, что это временно?

Умрёт молодой, отвечаю.

Но позже. Сейчас она очень удачно подвела меня к моменту, который я сам откладывал весь вечер.

Достаю коробочку.