Котёнок Котаева

— Я захотел тебя. Сначала именно так — просто трахнуть. Красиво, долго, с удовольствием, потом объяснить, что никто никому ничего не должен. Рабочая схема. Только ты почему-то не поместилась в неё. Я видел тебя с пациентами. Видел, как ты замечаешь то, что другие пропускают. Как боишься заговорить со мной в коридоре и не боишься спорить, когда человеку опасно. Как моя семья за один вечер решила, что ты наша, а я вместо того, чтобы охуеть и сбежать, сидел рядом и думал, куда поставить твою чашку дома.

Гера уже не прячет глаза.

— Я говорил, что ничего не обещаю, потому что считал это честностью. На самом деле это была страховка. Я мог делать всё, что делает мужчина в отношениях, получать от тебя всё, что получает мужчина в отношениях, и в любой неудобный момент напоминать: мы же не договаривались. Я не врал тебе. Но устроился, сука, очень выгодно.

— Ты не пользовался мной.

— Не специально. От этого не легче.

Подхожу ближе. Между нами остаётся один шаг.

— Ты спросила, что будет послезавтра. Теперь отвечаю. Послезавтра других женщин не будет. Через неделю не будет. Пока мы вместе — не будет вообще. Не потому, что ты запретила. Не потому, что мне временно никто не нравится. Потому что я выбрал тебя и закрыл остальные двери сам.

Она втягивает воздух.

Пальцы сильнее сжимают бумаги. Её выдаёт всё: быстрый пульс на шее, дрогнувшие губы, колени, которые она едва заметно сводит вместе. Но мне уже мало знать, что тело согласно. Я жду, пока согласится вся Гера — со страхом, разумом и тем будущим утром, которого она больше не хочет бояться.

— А если мы поссоримся?

— Будем орать. Ты, скорее всего, тихо и с пояснениями. Я — громко, талантливо и с матом. Потом разберёмся. Но я не пойду трахать другую женщину, чтобы доказать себе свободу.

— Если тебе станет скучно?

— С тобой? Котёнок, я за две недели нашёл носок в холодильнике и чайный пакетик в аптечке. Я мечтаю хотя бы об одном скучном дне.

— Носок был не в холодильнике.

— Значит, у нас ещё и неизвестный диверсант. Тем более не уйду.

Она улыбается сквозь слёзы.

— Я не стану тихим, Гера. Не перестану материться, смотреть на красивых женщин и говорить вещи, от которых ты краснеешь до ключиц. Не стану идеальным мужчиной из твоей головы.

— У меня нет идеального мужчины в голове.

— Теперь есть. Просто у него сложный характер.

Смех у неё срывается вместе со слезами.

— Но я стану твоим, — заканчиваю я. — Не на ночь. Не пока удобно. Не до следующего звонка. Твоим мужчиной. И ты будешь моей женщиной — не тайной, не временной и не бесплатным приложением к квартире. Если всё ещё захочешь.

Гера смотрит на меня долго. Потом на ключи. Снова на меня.

— Ты "удалил" женщин из своей жизни ради меня?

— Нет. Я прекратил связи ради себя. Потому что больше их не хочу. Ради тебя я приехал сюда и честно говорю, чего хочу вместо них.

— Чего?

— Тебя. Дома. Утром. После дежурства. Злую на дверь. Сонную на кухне. Голую в моей постели. Врачом рядом со мной. Женщиной, которую я выбрал. Всю.

Гера роняет ключи.

Звон металла режет тишину, и напряжение наконец трескается. Я смотрю на ключи у наших ног и думаю, что это, пожалуй, самое точное признание от Геры Чудо: женщина только что услышала, как я закрыл прежнюю жизнь и отдал ей ключ от общей, — и немедленно уронила доказательство.

Они ударяются о пол с громким звоном.

Мы оба смотрим вниз.

— Я волновалась, — шепчет она.

— Конечно. Ключи напали первыми.

Наклоняемся одновременно, сталкиваемся лбами. Она охает, я матерюсь, потом мы оба начинаем смеяться.

Поднимаю ключи и вкладываю ей в ладонь.

— Так что, Гера Александровна? Вернёшься домой?

Она закрывает пальцы вокруг кольца с ключами.

— Д-да.

Одно слово.

Правильное.

Настоящее.

Беру её лицо в ладони и всё равно не целую.

— Ещё один вопрос. Ты возвращаешься потому, что поверила мне, или потому, что я стою близко и у тебя снова закончился кислород?

— Я поверила. Но кислород тоже заканчивается.

— Отлично. Значит, документы подействовали.

Она прижимается щекой к моей ладони.

— Коста.

— Что?

— Поцелуй меня.

Теперь можно.

Целую её медленно. Без жадности первых разов, без попытки доказать, кто ведёт. Просто прижимаюсь губами, чувствую, как она выдыхает, как пальцы цепляются за мою рубашку. Провожу языком по её нижней губе, она открывается мне и сама подаётся ближе.

В этом поцелуе нет привычной победы. Я не добился своего, не переиграл её, не заставил забыть отказ. Она сама вернулась ко мне — и от этой простой мысли внутри поднимается такое дикое, почти злое облегчение, что хочется прижать сильнее и одновременно держать осторожно, как единственное, что я однажды уже умудрился выпустить из рук.

Терпения хватает на несколько секунд. Потом оно заканчивается.

Подхватываю Геру под бёдра и усаживаю на край стола. Бумаги съезжают, ведёрко с цветами опасно качается.

Ловлю его одной рукой.

— Я знала, что они упадут, — шепчет она мне в губы.

— Это ты на них плохо влияешь.

Ставлю ведёрко на пол и возвращаюсь между её коленей.

Гера обхватывает меня ногами.

— Мы в гостинице, — напоминает она.

— Я заметил. Кровать маленькая, стены тонкие, цветы похожи на похороны моей свободы. Очень символично.

Она смеётся, но ладони уже тянут рубашку из брюк.

Перехватываю запястья.

— Домой.

— Что?

— Первый секс после того, как ты стала моей женщиной, будет дома. В нашей квартире. Не в номере, куда ты сбежала от меня.

Гера краснеет от слов «моя женщина». Я чувствую, как её колени сильнее сжимают мои бока.

— А до дома?

— Будешь терпеть.

— Это далеко.

— Двадцать минут.

— С пробками тридцать.

— Котёнок внезапно разбирается в дорожной обстановке.

— Я просто уточняю.

— Уточнила. Слезай.

Она не двигается.

— Гера.

— Я три дня тебя не видела.

Вот и вся её инициатива: тихая, красная, с глазами опустившимися на мою грудь — котёнок способный снести мне остатки контроля.

Отпускаю её запястья, провожу ладонями по бёдрам под шортами и сжимаю мягкую задницу.

— Я тоже, котёнок. Поэтому если сейчас не слезешь, домой мы уедем нескоро.

Она медленно разжимает ноги.

В машине Гера сидит рядом и держит ладонь на моём бедре. Не двигает выше. Просто держит.