Котёнок Котаева

Я больше не пытаюсь сделать всё правильно. Просто разглядываю его без спешки и знаю: мышцы напрягаются под моими ладонями из-за меня. Дыхание срывается из-за меня. И каждое матерное слово тоже моё.

Я начинаю двигаться быстрее.

Коста даёт мне несколько движений, а потом его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Не спеши, котёнок. Ритм держу я.

Одна его ладонь остаётся на бедре, вторая скользит между нами. Большой палец касается клитора, и я теряю ритм.

Коста удерживает ритм за меня.

Он продолжает двигать мои бёдра, каждый раз опуская на себя ровно так, как нужно моему телу, и не даёт спрятать ни одного звука.

Напряжение в животе затягивается тугим узлом. Ноги дрожат. Пальцы соскальзывают с его груди.

— К-коста…

— Знаю. Ещё, котёнок. На меня смотри.

Его большой палец сильнее прижимается к самой чувствительной точке.

— Вот так. Кончай моя сладкая.

Я смотрю.

Медовые глаза почти тёмные. Челюсть напряжена. Он сам давно уже не спокоен, но держит меня так уверенно, будто во всём мире сейчас есть только моё удовольствие и его руки.

Оргазм накрывает так резко, что я теряю опору.

Тело сжимается вокруг него, дрожь проходит от живота до коленей, а Коста не останавливает мои бёдра, пока последняя волна не отпускает меня.

Я ещё не успеваю вернуться в тело, когда Коста садится, прижимает меня к груди и целует долго, жадно, почти грубо.

— Теперь моя очередь.

Он обхватывает меня за талию и переворачивает на спину, всё ещё оставаясь внутри. Одной рукой собирает мои запястья над головой, вторую подводит под бедро и входит сильнее.

После оргазма каждый толчок отзывается острее. Жёстче. Глубже. Меня ещё трясёт, а Коста уже больше не сдерживается.

Он матерится мне в губы, удерживает там, где ему нужно, и двигается так, как сначала только обещал его голос. Под моими ладонями напрягается его спина, дыхание рвётся, контроль трещит вместе с кроватью. Коста ведёт меня, но его самого уже тоже несёт.

— Гера. Глаза.

Я открываю глаза.

Коста смотрит прямо. Без улыбки, без привычной насмешки — с таким желанием, что у меня снова сводит живот.

От этого мне не страшно.

Мне хорошо.

Его движения сбиваются. Ещё два глубоких толчка — и Коста напрягается всем телом, кончая с моим именем на выдохе.

Несколько секунд мы лежим неподвижно.

Его вес распределён на руках, но я всё равно чувствую его всем телом. Не хочу, чтобы он отстранялся.

Обхватываю его крепче.

Коста открывает глаза.

— Вот теперь можешь составить список замечаний. Только учти: повторная проверка обязательна.

Я начинаю смеяться. Тихо, прямо ему в плечо.

Смех после секса кажется вещью, про которую мне раньше никто не рассказал.

Коста целует меня в висок, осторожно выходит и уходит в ванную. Возвращается быстро — уже без презерватива, с влажным полотенцем и стаканом воды. Помогает мне привести себя в порядок так естественно, что я не успеваю смутиться до конца. Потом ложится рядом и притягивает к себе.

Я пью воду, положив голову ему на грудь.

Сердце всё ещё бьётся быстро.

— Значит, я не… — начинаю и останавливаюсь.

Коста гладит ладонью мою спину.

— Не заканчивай эту фразу. И не тащи в мою постель чужой приговор. Его здесь не было. Здесь были мы с тобой. Мне этого достаточно.

В его «достаточно» нет лжи.

Моё тело ещё помнит каждое движение, и впервые мне не хочется смотреть на себя чужими глазами.

Со мной ничего не произошло внезапно. Я не починилась и не стала другой женщиной.

Я просто хотела Косту.

И он услышал.

• • •

Подушка лежит у стены.

Я замечаю её, когда Коста возвращается с кухни с тарелкой нарезанного сыра, поднимаю и расправляю примятый угол.

— Даже не начинай, — предупреждает Коста. — В этой квартире мебель получает от тебя больше уважения, чем мужчина, который, между прочим, только что очень старался.

— Я сказала тебе спасибо.

— Один раз. А подушку ты уже гладишь. Начинаю ревновать к предметам интерьера.

Я укладываю подушку на место и снова забираюсь под покрывало. Коста садится рядом и кормит меня сыром, потому что тарелку почему-то держит у себя.

После близости я ожидала неловкой тишины. Или торопливого сна. Или необходимости доказать, что всё прошло хорошо и я не жалею.

Коста не даёт ни одному ожиданию сбыться.

Он говорит.

О том, что моя кровать скрипит на честном слове. О том, что коробки у стены пора разобрать, иначе однажды он в темноте погибнет под книгами по неврологии. О том, что большой футболке придётся оформить официальный отпуск, потому что свою функцию она окончательно провалила.

Я слушаю, касаюсь пальцами его груди и постепенно понимаю: он тоже остаётся.

Не навсегда.

Сегодня.

Телефон на тумбе подаёт сигнал рабочего чата. На экране успевает появиться: «Коллеги, кто сможет взять пятничную ночь?»

Я автоматически тянусь к аппарату.

— Я могу. У меня в субботу только…

Коста перехватывает телефон раньше.

— Даже не думай.

— Я только отвечу, что могу.

— Нихуя ты сегодня больше не можешь. Если после меня у тебя остались силы на пятничную ночь, значит, я слишком рано остановился. Телефон сюда.

— Но там, возможно, действительно некому…

— Ты даже не знаешь, кого просят заменить.

Смотрю на погасший экран. Он прав. В сообщении нет ни фамилии, ни причины, ни отделения — только привычный призыв к тому, кто первым согласится.

— Я могла бы уточнить.

— Завтра уточнишь. А сегодня, когда ты не можешь, я буду тебя кормить, трахать и не давать тебе делать вид, будто сутки без сна — это нормальный способ провести пятницу.

Я всё равно начинаю объяснять, что дежурства составляются заранее, люди иногда заболевают внезапно, а врач не может просто выключить телефон, если коллегам нужна помощь.

Коста выслушивает до конца. Даже не перебивает. Потом спрашивает, кого именно я собралась подменить.

Я не знаю.

Спрашивает, почему я уже отвечаю за чужую проблему, даже не зная, в чём она.

На этом месте я замолкаю и устраиваюсь ближе.

Он переворачивает телефон экраном вниз и кладёт подальше. Ладонь снова скользит по моему бедру — лениво, без требования продолжения.

Через некоторое время загорается уже его экран.

Имя я узнаю сразу.

Лика.

«Вчера не сложилось. Если сегодня действительно хочешь меня — я свободна».