Котёнок Котаева

— У меня… у меня был мужчина до тебя. Мы долго встречались. Он не был плохим и не делал ничего насильно. Просто ему всё время казалось, что я слишком мало хочу. Я старалась. Соглашалась, когда не хотелось, читала, что нужно делать, пыталась правильно реагировать. От этого становилось только хуже. В конце он сказал, что я фригидная. Не со злостью. Скорее как итог, который объяснял нас обоих. И я… я поверила, потому что другого объяснения у меня не было.

У Косты меняется лицо.

Не становится холодным. Наоборот — всё живое в нём собирается слишком близко к поверхности.

— Обожаю мужиков, которые плохо ебутся и оформляют женщине своё достижение как диагноз.

Я вспыхиваю.

— Он не врач, поэтому это не был настоящий диагноз.

— Спасибо, невролог. А я уже собирался требовать у него историю болезни и печать.

Несмотря на всё, я улыбаюсь.

Коста встаёт, обходит стол и опирается бедром о край рядом со мной.

— Слушай сюда, Гера. Я не собираюсь ебать тебя на оценку, а потом торжественно сообщать, что предыдущий мужик ошибся. Он ошибся уже тогда, когда решил, что ты обязана хотеть столько, сколько удобно ему. Со мной ты ничего изображать не будешь. Хочешь — говоришь. Не хочешь — тоже говоришь. Передумаешь, когда я уже буду внутри, — остановишь, и я остановлюсь. Но одного не делай: не лежи подо мной и не гадай, правильно ли ты стонешь и достаточно ли хорошо тебе сейчас. Мне не нужна правильная Гера. Мне нужна честная.

От его слов щёки горят сильнее, но я не отвожу глаз.

— Я х-хочу тебя. Очень. Просто не хочу снова лежать рядом с мужчиной и думать, что я всё делаю не так. Не хочу ждать, когда всё закончится, и радоваться, что опять смогла быть удобной.

Коста наклоняется, упирается ладонями в край стола по обе стороны от меня и ловит взгляд.

— Тогда сегодня ничего не делай правильно. Только честно.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке. От простого движения внутри становится тесно.

— Я не жду чуда, — говорю тише. — И не хочу, чтобы ты думал, будто должен меня… исправить.

— Котёнок, вчера ты встала передо мной на колени и довела до состояния, в котором я держался за лавку, чтобы не разнести раздевалку к хуям. Исправлять тебя поздно. Ты опасная.

— Н-но ты… ты всё равно не замолчал. Ты там очень подробно… матерился.

— До определённого момента. Дай мужчине хоть немного драматизма.

Теперь я смеюсь по-настоящему.

Коста ждёт, пока смех стихнет. Потом наклоняется, но не целует. Останавливается так близко, что его дыхание касается губ.

— Что ты хочешь сегодня?

Вчера он сказал, что больше ни о чём спрашивать не будет. Сегодня этот вопрос нужен не ему.

Мне.

Чтобы услышать собственный ответ.

— Т-тебя.

Медовые глаза темнеют.

— У тебя или у меня?

Я смотрю в коридор. Дверь его комнаты приоткрыта. Там была Лика. Не только вчера — много раз до меня. Глупо ревновать к комнате, кровати и женщине, которая знала Косту раньше.

Но сегодня не хочу делить с ними даже стены.

— У меня.

— Иди.

Одно слово проходит по телу горячей линией.

Я встаю. Ноги слушаются, хотя не сразу понимают, куда их ведут. У двери своей комнаты оборачиваюсь.

Коста сначала заходит к себе. Возвращается с презервативами в руке, останавливается напротив и смотрит, не исчезло ли моё решение за время, пока он прошёл несколько шагов.

Я открываю дверь шире.

Он входит.

• • •

Моя комната всё ещё выглядит временной. У стены стоят две неразобранные коробки, на спинке стула висит халат, возле кровати лежит книга, которую я уже неделю открываю на одной странице.

Коста закрывает дверь и кладёт презервативы на тумбу.

В маленьком пространстве его становится слишком много. Высокий, сильный, уверенный мужчина посреди моих коробок и простого покрывала выглядит почти невозможным.

Я сама его сюда привела.

Эта мысль помогает не отступить.

Подхожу и кладу ладони ему на грудь. Сердце под футболкой бьётся быстрее, чем он показывает лицом.

— Ты волнуешься, — шепчу я.

— Передо мной женщина, которую я с того утра в шортах пытаюсь не трахнуть в каждом подходящем углу. Если бы я сейчас не волновался, меня стоило бы показать врачу.

— Ты сам врач.

— Поэтому случай безнадёжный.

Целую его первой.

Коста даёт мне несколько секунд вести. Я успеваю почувствовать его губы, провести языком по нижней, запустить пальцы во влажные после душа волосы. Потом его ладони накрывают мою талию, и всё меняется.

Он не становится резким. Просто забирает темп себе. Углубляет поцелуй, притягивает ближе, ведёт ладонями вдоль спины до бёдер. Мягко сжимает их через домашние брюки — уверенно, без спешки, пользуясь правом, которое я сама ему дала.

— Вот так я тебя и представлял, — говорит у моих губ. — В своей комнате, в этой огромной футболке, которая снова делает вид, что под ней ничего нет. Бесполезная вещь. Я уже знаю всё, что она прячет.

Коста берётся за край ткани. Я поднимаю руки сама.

Футболка застревает на секунду в волосах. Я тороплюсь освободиться, задеваю локтем его подбородок и замираю.

— Прости.

— Не успели раздеться, а котёнок уже бьёт меня в лицо. Нравится ход твоих мыслей.

— Я не специально.

— Тогда у тебя природный талант.

Он стягивает футболку окончательно и бросает на стул. На мне простой мягкий бюстгальтер. Никакого кружева и ни одной мысли о том, что сегодня его кто-то увидит. Я почти начинаю объяснять, почему не подготовилась, но Коста смотрит на грудь жадно и спокойно. Ни тени разочарования.

— Даже не начинай, — предупреждает он. — Сейчас ты скажешь, что бельё обычное, грудь большая, живот мягкий и вообще я привык к другим женщинам. Я действительно привык. Поэтому точно знаю, чего хочу. Тебя — вот такую. Без упаковки для собеседования.

Щёки горят. Но я не закрываюсь.

Коста расстёгивает бюстгальтер и медленно снимает бретели с плеч. Грудь освобождается в его ладони. Он сразу сжимает её, проводит большим пальцем по соску, наблюдая, как тот твердеет.

Вторую ладонь кладёт на живот.

Не обходит мягкость. Не делает вид, что её нет. Гладит, сжимает бок, спускается к поясу брюк и снова поднимается к груди. Для его рук во мне нет частей, которые следует пропустить.

Я перестаю втягивать живот.

Коста это замечает.

Ничего не говорит. Только целует меня так медленно, что благодарность успевает превратиться в желание раньше, чем я начинаю её объяснять.