Котёнок Котаева

Ничего не говорит.

Только проводит большим пальцем по краю ткани.

Я забываю следующую фразу.

Рита терпеливо закрывает глаза.

— Гера Александровна, профилактика сердечно-сосудистых заболеваний существует. Начните с неё. Профилактику Котаева мы снимем отдельным роликом, когда её изобретут.

Коста сообщает, что против профилактики Котаева категорически возражает. Оператор смеётся. Я начинаю текст заново и больше не ошибаюсь, потому что смотрю только в камеру и мысленно представляю Косту большим больничным шкафом.

Шкаф получается слишком красивым.

Но хотя бы молчит.

После съёмки я могла уйти первой. Собираю бумаги медленно, жду, пока Рита отпустит Косту, и выхожу вместе с ним.

До служебного лифта мы идём молча.

Вчера между нами уже был поцелуй, его ладонь под моей одеждой и моё очень правильное решение больше этого не повторять. Сегодня к ним добавился Коста у изголовья каталки — спокойный, точный, настоящий.

К вечеру моё правильное решение всё ещё существует, но убедительности в нём заметно меньше.

В лифте я нажимаю кнопку своего этажа и кнопку этажом выше — для него. Отхожу к задней стене и прижимаю папку к груди.

Коста оставляет руки в карманах.

Двери открываются на моём этаже.

За ними знакомый коридор, пост и кабинет, где меня не ждёт ничего опаснее незаполненных карт.

Нужно сделать два шага.

Я не делаю ни одного.

— Твой этаж, котёнок.

— Я знаю.

Створки закрываются.

Лифт трогается, и только теперь я понимаю, что сделала.

Коста достаёт руки из карманов.

Моё сердце воспринимает это как отдельное событие.

На следующей остановке двери открываются уже для него. Он смотрит на меня ещё секунду, потом поворачивается к выходу.

Я хватаю его за край скраба.

Ткань натягивается между моими пальцами и его спиной.

Коста замирает одной ногой в коридоре и медленно оглядывается.

— Не уходи, — говорю я.

Голос дрожит, но ни один слог не ломается. Кажется, впервые рядом с ним мне удаётся сказать самое страшное без заикания.

Он возвращается. Двери закрываются за его плечом.

— Я ничего не передумала, — предупреждаю сразу. — Насчёт твоих правил. Они мне всё ещё не подходят.

— Вижу. Ты держишься за меня с очень принципиальным лицом.

Я разжимаю пальцы, но он перехватывает мою руку и снова кладёт себе на скраб.

Не удерживает. Просто возвращает туда, откуда я сама её убрала.

— Тогда говори, для чего меня остановила.

Можно свалить всё на тяжёлый день и адреналин. Добавить, что вчерашний поцелуй просто не закончился и поэтому крутится в голове. Длинные объяснения я всегда строю быстрее, чем произношу короткую правду.

Всё это будет правдой.

И всё это будет трусостью.

— Насчёт сейчас, — отвечаю я. — Я хочу закончить то, что мы вчера остановили.

Коста смотрит так, что халат внезапно кажется лишней одеждой.

— Скажи нормально, котёнок.

У меня горят щёки. Но руку со скраба я не убираю.

— Поцелуй меня.

Он забирает папку, ставит её в угол и нажимает нижнюю кнопку. Потом поворачивается ко мне целиком.

Сначала ладонь ложится на талию. Вторая — на стену возле моего плеча. Коста делает один шаг вперёд, и я отступаю, пока обе лопатки не касаются прохладного металла.

Я стою к нему лицом. Он — передо мной, между краями распахнутого халата, но не вжимает меня в стену. Между нами остаётся немного воздуха — достаточно, чтобы остановиться.

Я сама убираю это расстояние, обхватываю его за шею и тянусь вверх.

Коста накрывает мои губы своими. Сразу глубоко, без вчерашней осторожности.

Вчера он будто проверял, не испугаюсь ли я собственного желания. Сегодня проверять уже нечего. Его губы горячие, язык скользит навстречу моему, пальцы на талии сжимаются — и всё, что я с утра старательно держала под контролем, перестаёт мне подчиняться.

Я прижимаюсь ближе.

Когда я прижимаюсь ближе, его возбуждение упирается мне в низ живота. От этого простого и совершенно недвусмысленного ответа кровь бросается в лицо.

— Весь день, — говорит он, отрываясь от меня всего на вдох. — Весь ебучий день смотришь на мои руки, а потом остаёшься в лифте и ещё пытаешься разговаривать.

— Я уже не разговариваю.

— Наконец-то медицина совершила чудо.

Я целую его сама, чтобы он тоже ненадолго замолчал.

С первого раза получается неловко: задеваю его зубы и почти сбиваюсь с дыхания. Но Коста не перехватывает поцелуй сразу. Даёт мне выбрать движение, попробовать ещё раз, провести языком по его нижней губе.

Его пальцы сильнее впиваются в мою талию, и дыхание на мгновение сбивается.

Я это слышу. Внутри становится светло и жарко одновременно.

Я могу не только теряться рядом с ним.

Могу сделать так, чтобы Коста тоже перестал дышать ровно.

Коста не забывает, что двери могут открыться: его спина остаётся между мной и коридором.

Я об этом уже не помню.

Только после этого ладонь проходит под халатом и скользит по боку.

Коста целует шею, находит чувствительное место под ухом. Я запрокидываю голову и сама подаюсь ему навстречу. Его ладонь накрывает грудь через тонкую ткань формы, большой палец медленно проводит по затвердевшему соску, и у меня срывается дыхание.

— Тише, — шепчу я.

— Лифт старый. Пусть порадуется, что в нём происходит хоть что-то приятное.

Я прячу лицо у него на шее, потому что смеяться и дрожать одновременно очень неудобно.

Лифт замедляется.

Коста сразу убирает ладонь с груди, но не отходит. Створки расходятся на нижнем служебном уровне. За ними пустой коридор, белая дверь и тележка с чистым бельём.

Несколько секунд мы просто смотрим наружу.

Пальцы на моей талии разжимаются. Между нами достаточно места, чтобы я вышла.

Я нажимаю кнопку своего этажа сама.

Потом беру Косту за ворот скраба и возвращаю к себе.

— Я не закончила.

В его глазах появляется то выражение, от которого разумные женщины, наверное, уходят в безопасный коридор.

Мой безопасный коридор уже остался за закрытыми дверями.

— Хорошо, — произносит Коста. — Тогда дальше не отвлекайся.

Двери закрываются.

Он целует меня медленнее, но от этого только хуже. Ладонь спускается с талии на живот. Пальцы доходят до пояса брюк и останавливаются.

Я накрываю его запястье.

Коста сразу замирает.