Котёнок Котаева

Глава 7. Мне нельзя хотеть

Гера

Утром Коста перестаёт материться.

По этой внезапной тишине я понимаю: всё серьёзно.

Мужчину привезли после судорог. В машине скорой приступ закончился, в приёмном он открыл глаза, назвал имя и попытался сесть. Я успела объяснить, почему вставать пока не нужно, когда его правая кисть сжалась, голова повернулась в ту же сторону и всё тело выгнулось на каталке.

Вокруг сразу становится тесно.

Кто-то отодвигает столик. Медсестра включает кислород. Санитар убирает подушку, которую никто не успел попросить убрать. В дверях появляется Коста — и из его голоса исчезает всё, чем он обычно заполняет коридоры.

— Время?

— Меньше минуты. Второй приступ без полного восстановления сознания. Начало было справа: кисть, потом голова и глаза.

Он кивает.

Не переспрашивает. Не повторяет мои слова громче, чтобы они стали его. Просто принимает их и сразу распределяет действия.

Он говорит коротко и спокойно. После каждой команды кто-то уже делает нужное, никто никому не мешает, и даже страх отступает к стене, потому что в центре комнаты для него больше нет места.

Я остаюсь слева от каталки, слежу за зрачками и движениями. Коста встаёт у изголовья. Когда лекарство не останавливает судороги, он уже готов поддерживать дыхание.

Мне всегда казалось, что большие мужские руки обязательно должны быть немного неловкими. Кости крупнее, пальцы длиннее, сила появляется раньше осторожности.

У Косты всё наоборот.

Он касается пациента ровно там, где нужно, и каждое движение выглядит простым только потому, что он сделал его сотни раз. Поправляет положение головы. Плотнее прижимает маску. Проверяет оборудование одним взглядом и называет следующее действие прежде, чем кто-нибудь успевает растеряться.

Монитор меняет звук.

У меня внутри всё проваливается, а его голос остаётся прежним.

Через несколько минут судороги прекращаются. Дыхание приходится взять под контроль, пациента готовят к срочному исследованию. Я ещё раз проверяю реакцию на боль и вижу разницу между сторонами.

— Справа слабее. Может быть после приступа, но с учётом начала нужно исключать острое поражение.

Коста поворачивается ко мне. Сейчас его глаза кажутся не медовыми, а янтарными — прозрачными и очень внимательными.

— Услышали Геру? Асимметрию и время фиксируем. Гера, до КТ с нами.

И снова никаких лишних слов.

Мне освобождают место у каталки, будто оно с самого начала было моим.

Когда пациента увозят, возле двери остаётся женщина с его курткой в руках. Она задаёт один и тот же вопрос несколько раз, потому что страх редко понимает ответ с первого раза. Я объясняю, что приступ остановили, дыхание поддерживают, причину будут искать прямо сейчас. Не обещаю хорошего. Обещаю только, что её муж не останется один.

Коста заканчивает передачу бригаде и встаёт рядом. Не перебивает меня, не забирает разговор, не добавляет уверенности голосом там, где медицина пока не может её дать. Просто ждёт, пока женщина кивнёт и наконец ослабит пальцы на куртке.

Потом двери закрываются.

Тишина после экстренной ситуации всегда приходит с опозданием. Всё уже закончилось, а руки ещё помнят, что надо торопиться.

Молодая медсестра снимает перчатки и не может попасть ими в контейнер. С первого раза промахивается, со второго тоже.

Коста поднимает перчатки сам.

— Ира, на меня посмотри. Ты вовремя сказала про падение сатурации и всё сделала правильно. Не ищи сейчас момент, где могла быть быстрее. Мы успели. Иди выпей воды.

Она кивает и уходит к раковине.

Только тогда Коста проводит ладонью по лицу и выдыхает.

— А теперь кто-нибудь верните мне мой прекрасный характер. Без него я чувствую себя голым, а это, конечно, подарок отделению, но не в рабочее время.

Кто-то смеётся. Напряжение отпускает комнату.

Привычный Коста возвращается сразу весь: громкий, красивый и совершенно довольный собой. По дороге к посту он успевает отобрать у меня свою ручку и посоветовать проходящему хирургу не хмуриться — морщины ему не идут.

Мир снова стоит правильно.

Только мой почему-то немного накренился.

До сегодняшнего утра всё было проще. Коста был очень красивым мужчиной, которого мне хотелось вопреки здравому смыслу. Красота — понятная опасность. На неё можно не смотреть. От неё можно отойти подальше. В крайнем случае вспомнить чужие туфли в нашем коридоре и быстро вылечиться.

Теперь я увидела, какой он, когда кому-то страшно.

Увидела, как он слышит людей. Как не отнимает чужую работу. Как держит целую комнату и потом первым замечает одну дрожащую руку.

От этого невозможно отойти на безопасное расстояние.

Коста оборачивается у поста и ловит мой взгляд.

— Чудо, если продолжишь так смотреть, мне придётся либо раздеться, либо попросить официальный отзыв. Сразу предупреждаю: раздеться быстрее.

Я опускаю глаза на историю болезни.

— Я думала о пациенте.

— Разумеется. Поэтому смотришь на мою грудь.

— Я смотрела не на грудь. Я хотела сказать, что ты очень хорошо вёл команду.

Улыбка у него меняется. Совсем немного, но я уже умею замечать.

— Ты тоже хорошо сработала. Фокальное начало поймала сразу. И с женой правильно поговорила.

— Это моя работа.

— Моя тоже. Но тебя это не остановило. Поэтому и ты не спорь.

Я открываю папку, хотя нужная страница уже передо мной.

Коста наклоняется, забирает из моих пальцев свою ручку и говорит почти у самого уха:

— Не делай вид, что хорошую работу можно принять только от меня. Тебе тоже можно быть охуенным врачом, котёнок.

Он уходит. Там, где его дыхание касалось щеки, ещё тепло, и мне совершенно неуместно хочется его догнать.

Вот теперь становится по-настоящему страшно.

Мне нравятся не только его руки.

• • •

К вечеру Рита снова ставит нас перед камерой.

Коста выполняет своё обещание: встаёт на метку, прячет руки в карманы и ни разу меня не касается.

Это должно помогать.

Не помогает.

Сегодня я смотрю на его карманы и думаю не только о неприличном. Это уже серьёзное ухудшение. Гораздо безопаснее было помнить, что вчера одна из этих ладоней находилась под моей одеждой, чем видеть, как утром обе не дрогнули, когда вокруг стало страшно.

Во время первого дубля я смотрю в объектив. Во время второго — в текст. Между ними взгляд всё равно спускается к правому карману Косты, и он замечает это уже на третий раз.