Страница 24 из 82
Она краснеет ещё сильнее. Пальцы на моей шее сжимаются.
— Хочу...
— Умница котёнок.
Вот на этом слове её колени обхватывают мои бёдра.
Я целую её очень жадно и веду ладонь выше. Край бюстгальтера встречает пальцы раньше, чем заканчивается моя выдержка. Останавливаюсь под грудью. Не потому, что не знаю дорогу. Хочу почувствовать, что она сделает дальше.
И Гера блядь делает.
Накрывает мою руку своей и двигает вверх.
Какой же мягкий сука котёнок к меня.
Полная грудь ложится в ладонь поверх тонкой чашки. Тяжёлая, мягкая, ровно такая, какой я представлял её с утра, только горячее. Обхватываю, сжимаю, провожу большим пальцем по соску. Он твердеет под тканью сразу. Гера всхлипывает, запрокидывает голову и прижимается сильнее, будто ей самой мало одного прикосновения.
Целую шею под ушком. Медленно спускаюсь к ключице, чувствуя, как её дыхание бьётся.
— Я сегодня уже представлял тебя без этой кофты. Как вытащу грудь из лифчика и возьму обеими руками. Как проведу языком по соску, потом сильнее обхвачу его губами, а ты сначала попробуешь молчать, потому что мы в больнице и ты очень разумная. Ненадолго попробуешь. Я бы всё равно добился, чтобы ты забыла, за какой дверью мы спрятались.
— Коста…
Теперь имя звучит иначе. Ни предупреждения, ни попытки остановить.
Только моё.
Прижимаюсь бёдрами. Она чувствует через одежду, насколько именно мне понравилось её решение, и резко втягивает воздух. Она пытается отвернуться, да хуй там, размечталась.
И я снова её целую, медленно двигаю большим пальцем по затвердевшему соску. Её ноги обхватывают меня крепче.
Одного поцелуя, значит.
У невролога очень широкое определение единицы.
Свободной рукой провожу от колена вверх по внутренней стороне бедра поверх брюк. Не добираюсь до самого горячего места — пока. Гера всё равно подаётся навстречу и тихо стонет. Что за мур-мур.
— Шире раздвинь свои ножки, котёнок.
Колени расходятся ещё немного. Подтягиваю её к самому краю стола и вжимаюсь между бёдер. Теперь она чувствует мой член очень отчетливо. Гера вздрагивает, а потом сама обхватывает меня ногами и тянет ближе.
Вот так. Умничка, надо будет её потом за ушком погладить.
Именно такой я хотел увидеть её с тех пор, как заметил эти ебучие шорты: не растерянной, не послушной по привычке, а голодной. Той, которая сама держит меня ногами, сама ведёт руку под одежду и всё равно умудряется краснеть, будто это не она сейчас собирается откровенно выебать меня.
Провожу пальцами выше по бедру. Под ладонью горячо даже через ткань. До застёжки брюк остаётся несколько сантиметров. Я уже знаю, что найду под ней: мокрую киску и окончательно сдохший здравый смысл.
Ещё минута — и я уложу её на этот стол. Расстегну брюки, отодвину бельё и заставлю кончить раньше, чем пресс-служба успеет переставить свет.
Гера отрывается от поцелуя, тяжело дышит и прижимается лбом к моему виску.
— Коста, пожалуйста…
На этот раз мне не нужно уточнять. Хотя хер знает, что именно она просит.
В дверь стучат.
Заебись - спасибо.
— Коста! — за дверью прекрасно слышно Риту. — Пять минут закончились. У нас свет выставлен и один невролог исчез вместе с главным героем кампании.
Гера дёргается. Я придерживаю её за талию, чтобы она не попыталась соскочить со стола прямо на коробки.
— Две минуты, — отвечаю через дверь.
— Одну. Потом захожу.
— Тогда увидишь больше естественной химии, чем планировала.
За дверью становится тихо.
— Полторы, — решает Рита и уходит.
Гера закрывает лицо ладонями.
— Она всё поняла.
— Рита всё поняла ещё на первом стенде. Сейчас у неё просто появились клинические подтверждения.
Осторожно убираю руку из-под кофты, расправляю ткань и помогаю Гере встать. Ноги держат. Не идеально, но до съёмочной дойдёт.
Она поправляет халат, приглаживает волосы и смотрит на меня так, будто пытается одновременно запомнить поцелуй и отменить его задним числом.
— Я не передумала.
— Знаю.
— Это ничего не изменило.
— Изменило. Теперь ты знаешь, как я целуюсь, и тебе точно зашло, а я знаю — как твоя грудь, охуительно ложится мне в ладонь. Но правила остались прежними.
Гера снова краснеет, но не спорит.
Я открываю дверь первым и проверяю коридор. Пусто. Пропускаю её вперёд, и мы возвращаемся к камере двумя взрослыми врачами, которые совершенно точно не провели последние десять минут на столе в комнате персонала.
Рита осматривает Геру, потом меня.
— Даже спрашивать не буду.
— Правильное решение. Береги психику пресс-службы.
— На метки, Котаев.
Гера занимает свою. Я встаю рядом, руки держу при себе. Оператор поправляет кадр и просит меня начать первым.
Красный огонёк загорается.
— При внезапной асимметрии лица, нарушении речи или слабости в руке немедленно вызовите скорую помощь, — говорю я.
Всё правильно. Кроме того, что смотрю не в объектив.
Гера прижала губы друг к другу, стараясь вернуть им обычный вид. На шее под ухом розовеет мой засос. Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову — и забывает свою следующую фразу.
— Стоп, — говорит Рита. — Вы оба текст знаете. Что именно сейчас произошло?
— Невролог задумалась. Это профессиональное.
— Невролог ждала свою реплику, — возражает Гера. — Просто Коста смотрел не туда, и я решила, что он хочет что-то сказать.
— Хотел. Но пока хотел передумал.
Рита медленно выдыхает.
— Ещё дубль. Оба смотрят в камеру. Никто ничего не хочет хотя бы двадцать секунд.
Невыполнимые требования в этой больнице любят формулировать уверенно.
Оператор снова включает запись.
Я смотрю строго в объектив и произношу:
— При внезапной аси́мметрии лица…
— Асимметри́и, — автоматически поправляет Гера. — Ударение на второй «и», после «р». И «симметри́я» произносится так же. Я понимаю, что смысл от ударения не меняется, но ролик будут пересматривать, и потом неправильный вариант начнут повторять, поэтому лучше сразу…
Она замечает красный огонёк.
Замолкает.
Оператор опускает голову к камере. Плечи трясутся. Рита смотрит на потолок, будто там можно обменять нас на двух менее естественных врачей.
— Спасибо, доктор Чудо. Неврологические функции сохранены. У анестезиолога после закрытой комнаты временно пострадало ударение.
Гера издаёт звук, для которого в неврологии ещё не придумали названия.