Страница 2 из 72
Увидеть ребёнка женщины, ради которой он её бросил?
Елена поправила ворот хирургической формы.
— Если я не смогу, я сама сообщу руководителю. Пока готовьте операционную.
Она вышла в коридор.
До приёмного отделения было меньше двух минут пешком. Елена знала каждый поворот, каждую дверь, каждую царапину на стене. Но сегодня путь казался длиннее.
На ходу в памяти вспыхивали обрывки, которые она считала уничтоженными.
Максим на кухне, босой, сонный, разливающий кофе по двум чашкам.
Максим возле окна, читающий сообщение и быстро переворачивающий телефон экраном вниз.
Максим в кабинете, рядом с Натальей.
Чужая женская рука у него на плече.
Снимок УЗИ на столе.
Переводы женщине по имени Ирина.
И его голос:
— Давай закончим это спокойно, Лена.
Спокойно.
Словно речь шла о неудачном контракте, а не о пяти годах их общей жизни.
Словно ночью он не прижимал ладонь к её животу и не говорил, что не боится последней попытки.
Словно они не выбирали имя ребёнку, которого, как им тогда сообщили, не получилось.
Елена ускорила шаг.
Прошлое не имело значения.
В смотровой лежал ребёнок.
Трёхлетний.
Больной.
Возможно, умирающий.
Этого было достаточно.
У дверей приёмного собрались врачи. Реаниматолог говорил быстро, показывая изображения на экране переносного аппарата. Медсестра держала систему. Девочка на каталке казалась слишком маленькой среди проводов, трубок и рук взрослых.
Максим стоял рядом.
Елена увидела его раньше, чем он её.
Почти четыре года она представляла эту встречу по-разному. В самые первые месяцы думала, что однажды он войдёт в её кабинет, признается, что ошибся, и попросит вернуться. Позже представляла, как пройдёт мимо него на улице и ничего не почувствует.
Ни один из придуманных вариантов не подготовил её к реальности.
Максим постарел.
Не просто поседел — серебро легло на висках широкими полосами. Морщины возле глаз стали глубже, лицо жёстче и суше. Он похудел. Тёмная куртка висела на плечах свободнее, чем раньше.
Исчезла та спокойная уверенность, с которой Максим входил в любое помещение, словно заранее знал, где опасность и как её устранить.
Теперь он стоял возле детской каталки и не мог сделать ничего.
Левой рукой Максим придерживал кислородную маску у лица девочки. Правой сжимал её маленькую ладонь.
На рукаве темнело пятно крови.
Вероятно, после установки катетера.
Он поднял голову.
Их взгляды встретились.
Максим не вздрогнул. Только пальцы на детской руке сжались сильнее.
— Лена.
Она остановилась в двух шагах.
Никто не называл её так в больнице. Здесь она была Еленой Павловной, заведующей отделением, профессором, иногда — «наша Соколова».
«Лена» осталось в другой жизни.
Максим сделал движение навстречу, но не отпустил ребёнка.
— Спаси мою девочку.
Мою.
Слово вошло под рёбра.
Елена посмотрела на лицо девочки.
Светло-каштановые волосы прилипли ко лбу. Губы посинели. Из-под маски слышалось частое, тяжёлое дыхание. На тонкой шее дрожала жилка.
Она была красивая.
Не той открыткой красотой, которую взрослые любят приписывать всем детям. У неё были чёткие брови, маленький подбородок и очень тёмные ресницы.
Елена попыталась найти в лице сходство с Максимом.
Нашла.
И сразу возненавидела себя за это.
Конечно, нашла. Когда хочешь увидеть подтверждение, мозг дорисует его в любом повороте головы.
— Как зовут? — спросила Елена.
— Лиза.
— Полное имя?
— Елизавета Антоновна Орлова.
Отчество ничего ей не сказало.
Фамилия сказала всё.
Елена склонилась к ребёнку.
— Лиза, меня зовут Елена Павловна. Я врач. Сейчас мы посмотрим твоё сердечко.
Девочка приоткрыла глаза.
Взгляд был мутным.
— Деда, — едва слышно выдохнула она.
Максим наклонился.
— Я здесь.
Деда.
Елена не позволила себе задуматься.
Возможно, ребёнка научили так его называть. Возможно, у Ирины был другой мужчина. Возможно, Максим действительно приходился девочке дедом не по крови.
Или она не услышала.
Сатурация на мониторе опустилась до шестидесяти двух.
— Уводим сопровождающего, — распорядилась Елена. — Кислород не снимать. Повторное эхо прямо сейчас. Анализы — газовый состав, коагулограмма, биохимия. Поднимите архив, запросите протокол предыдущей операции.
Максим не двинулся.
— Я останусь.
Елена посмотрела на него поверх маски.
— Вы выйдете.
Он замер.
Обращение ударило не слабее, чем если бы она дала ему пощёчину.
— Лена, она боится.
— Здесь все дети боятся. Это не значит, что родственники присутствуют во время обследования.
— Я обещал ей…
— А я отвечаю за её жизнь.
Они смотрели друг на друга несколько секунд.
Раньше Максим не уступал. Не из упрямства — из уверенности, что знает, как лучше. Именно эта черта когда-то казалась Елене надёжностью.
Потом стала приговором.
Он наклонился к Лизе.
— Я буду за дверью, — сказал Максим. — Никуда не уйду.
Девочка слабо кивнула.
Максим отпустил её руку.
Елена заметила, как трудно ему это далось.
Он отступил, но перед тем, как выйти, сказал:
— Мне нужно тебе объяснить.
— Не сейчас.
— Ты должна знать, кто она.
Елена почувствовала, как внутри поднимается холод.
— Сначала ребёнок. Всё остальное после.
Максим хотел что-то добавить, но реаниматолог уже встал между ними.
Дверь закрылась.
Елена наклонилась над монитором.
— Показывайте.
Изображение было плохим. Сердце работало с перегрузкой. Кровоток через ранее созданное соединение резко снизился. Давление в правых отделах росло. Ребёнок держался на последних резервах.
— Долго транспортировали? — спросила Елена.
— До районной больницы два часа, потом в область, потом ожидание борта, — ответил реаниматолог. — Ухудшение началось ночью.
— Почему не позвонили нам сразу?
— Мать сначала отказалась от перевода. Боялась, что не довезут.
Елена закрыла глаза на одну секунду.
Родителей нельзя было судить за страх. Но иногда страх отнимал время, которого у ребёнка почти не оставалось.
Она изучила изображения ещё раз.
— Консервативно не вытянем.
— Катетеризация?