Миллениум. Дилогия

Может мама, права, и бабушка нашаманила и освободила папу от его больной зависимости? Нет! Проще всего, когда человек начинает творить странное, списать все на ведьм и колдовство. В папином случае причина в другом. Именно поэтому домашние тираны, загоняющие жертв под плинтус, в первую очередь отсекают родственные связи – чтобы некому было прийти на помощь, показать нормальное отношение, открыть глаза. Когда много лет живешь возле свинарника, принюхиваешься, но стоит пожить в нормальном месте и, когда возвращаешься, возникает вопрос, а почему я здесь?

Папа собственными руками всю жизнь строил этот загон, а если быть точнее, копал себя яму, думая, что это не могила, а фундамент дома.

Хотелось продолжить открывать ему глаза, но я чувствовала, что рано, он не готов, это будет не открыванием глаз, а раздиранием век.

– Папуль, давай чай заварю? – предложила я. – Бабушка тут трав передала, мята, вон, напряжение снимает. Завтра сложный день, сходи в душ, а я пока всё приготовлю. Выпьем и ляжем спать.

Папа кивнул, но вместо ванны сначала пошёл покурить на балкон, наплевав на запреты матери. Он не перестаёт меня сегодня радовать. Кстати, я ж хотела попросить у него денег.

Дождавшись его, я сделала глазки, как у кота из Шрека, и тихонько спросила:

– Пап, не мог бы ты мне дать немного копеечек? Мне так хочется съездить завтра в Севастополь с Таней, она бабушку хочет проведать и меня зовёт.

Папа был в таком состоянии, что, имей он возможность, отдал бы и миллион. Он молча достал бумажник и протянул две десятигривенные купюры.

– Солнце, больше не могу, всё на похороны потратил.

Я чмокнула его в щеку.

– Спасибо огромное, папочка. Больше и не надо.

– Маме скажешь, что я уехала? А то мы в ссоре, и я ее боюсь.

– Скажу, – кивнул он.

Он поставил чайник на плиту, чтобы помыться горячей водой, снял его с огня и удалился, а я осталась на кухне. Мать не заходила, Марина не возвращалась. Я достала с полки печенье, из сумки – банку варенья, заварила чай и разлила по чашкам. Кухню наполнил мятный аромат, и он успокаивал. Только сейчас заметила, что ароматы могут успокаивать.

Папа вышел из душа посвежевший, мы ещё немного посидели, попили чай и повспоминали о своих приключениях в Лунино. Бабушка была права – мята приглушает эмоции. Папа ещё раз покурил и ушёл спать на диван в гостиной. Я вымыла посуду и тоже удалилась, чтобы не раздражать мать.

В комнате я разобрала сумку, еще раз пересмотрела фотографии, привезенные от бабушки, и спрятала их в дневник от мамы подальше. Нашла свой небольшой школьный рюкзак и собрала туда самое необходимое для завтрашней поездки. Чуть не забыла! Карты! Я вытащила их из бокового кармана дорожной сумки и положила на самый низ рюкзака, под вещи.

Кровать Марины по‑прежнему пустовала, а я так хотела попросить у нее в поездку надеть нормальную вещь. Покопавшись в шкафу и выбрав, на мой взгляд, самое современное платье, я повесила его на спинку стула, выключила свет и легла. Сон не приходил, как и Марина. Меня все еще качало, стоило закрыть глаза, вдаль тянулась дорожная полоса, вся в выбоинах, и серые столбы, веки слипались, но сон не шел, мысли жужжали, как комары, и жалили, как оводы.

Еще и во дворе собралась компания подростков, врубила музыку на весь район. Припадошная соседка визжала с балкона, к ней присоединилась бабуля с первого этажа. Зазвенело разбитое стекло. Завыла сирена, и воцарилась тишина.

Наконец меня сморило.

Во сне я была на похоронах. В середине концертного зала, утопая в цветах, стоял гроб, обитый белым атласом. Я подошла к нему с букетом лилий и уже собралась положить цветы к ногам покойника, как вдруг увидела, кого хоронят. На кружевной подушке, молодая и красивая, в белом свадебном платье лежала мать. Я застыла у гроба, не решаясь подойти ближе. Как в «Вие», она открыла глаза, села и, заливисто хохоча, указала на меня пальцем:

– Смотрите все! Это она меня убила!

Я уронила букет и осмотрелась в поисках знакомых лиц, но всех гостей я видел впервые. И тут как по команде все зрители встали и зааплодировали. Шум оваций нарастал, грохотал, как поезд, несущийся на меня с горы…

Вскочив в холодном поту, я села на край кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Это не видение, а просто кошмар, спровоцированный скандалом с матерью, смертью папиного друга и открывшейся правдой о моем рождении. Надо успокоиться и собираться туда не знаю куда, поговорить с тем, не знаю с кем.

Авантюра? Да, даже для меня‑взрослой, а обо мне‑девочке и говорить нечего. Подвиг, не иначе. Но теперь‑то чего мне бояться? Ну, поеду, даже если съезжу зря, ничего страшного. Зато не буду себя съедать за то, что не попыталась что‑нибудь сделать.

Как же хотелось, чтобы все это оказалось не напрасным, и вся страна не сидела с замирающим сердцем под экранами телевизоров в ожидании новостей.

Марина ночевать так и не пришла, ее кровать не расстелена. Где ж она пропала? Или, пока нас не было, мать её так достала, что она решила сбежать из дома? На часах шесть утра, мы встречаемся в восемь, еще рано, но лучше я подожду на вокзале, чем столкнусь с виновницей моего ночного кошмара.

Я прямо с рюкзаком тихонько пробралась в ванную, умылась, освежилась, почистила зубы и поспешила на улицу и обомлела, будто бы снова оказавшись в деревне. Город медленно просыпался, умывался утренней росой и свежестью, слушал птичье многоголосье; фальшивой нотой прозвучал далекий стон одинокого троллейбуса, рокот мотора проезжающего автомобиля.

Если выйти со двора, открывался вид на дорогу к рынку, куда потихоньку стягивались бабули‑торговки, грохоча сумками‑кравчучками с зеленью, помидорами, огурцами и прочим добром, выращенным на огороде.

Идти на вокзал не хотелось, и я по Киевской спустилась к набережной, впитывая звуки и запахи: хвоя, розы, выброшенные на берег водоросли, морская соль. Над пальмами одиноко возвышался вождь мирового пролетариата, с укоризной глядя на цветные карусели возле «Макдональдса». «Потомки, – читалось на его лице, – как вы могли такое допустить?»

Нашему Ленину ничего не угрожало, в то время как по всей Украине, да и в России начался их массовый снос. Будто бы, перечеркнув прошлое, можно исправить будущее…

Или можно? Но у меня‑то прошлое никто не забирал, я его помню, считаюсь с ним, не отрекаюсь от него, просто так получилось, что оно – черновик, который я никому не покажу. Вспомнилась бабка с сигаретами. Интересно, на посту ли она? Эта торговка была для меня такой же вечной, как Ленин.