Страница 32 из 149
Сразу после выступления оркестра Маринин номер. Сначала она играет одна.
Я чувствую ее волнение, она ждет, постоянно поправляя и без того идеально сидящее платье.
Шум становился громче. Наверно, мест уже нет. Не удержавшись, и я выглянула: зал был скорее полон, чем пуст, очень много студентов. Интересно, их сюда согнали, или они пришли добровольно посмотреть на сокурсницу? В пятницу? Вечером? Добровольно? Ой, вряд ли. Но как можно согнать студентов, когда у них каникулы? Вопрос…
И вдруг кулисы скользнули вверх, растворяясь в полумраке. Зажглись софиты, осветили сцену, распахнувшую свои объятья для артистов.
Оркестранты выходили не все вместе, а группами. Сначала появились скрипачи. Они шли парами, поглядывая друг на друга, будто мысленно доигрывали свою партию. За ними выстраивались альтисты и виолончелисты. По тому, как они шли, было понятно, что инструменты тяжелые, но любимые и важные. Контрабасисты ступали тяжелее и увереннее, как и подобает укротителям самых солидных и крупных инструментов.
Следом шла духовая группа: флейтисты, гобоисты, кларнетисты. И, наконец, медная и группа ударных инструментов. Валторны, трубы и тромбоны поблёскивали в свете софитов, словно доспехи перед битвой. Ударники двигались спокойно, готовые в любой миг из-под своих рук обрушить на зал раскат грома.
Самым последним появился дирижер. Вышел в центр сцены, остановился, поклонился, блеснув лысиной, прислушался к залу, к тому, как замирают сотни сердец. Потом повернулся к зрителям спиной, слегка поднял руки и замер.
Музыканты рассаживались по своим местам. Идеально тихо не выходило. Одни переговаривались, другие проверяли строй, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, мысленно возвращаясь к партитуре. Скрипачи разминали пальцы, флейтисты делали лёгкие вдохи, ударники ногой беззвучно отстукивали ритм. Так оркестр собирался в единый организм.
Зал ответил легким всплеском аплодисментов, боясь спугнуть легкокрылую музу. Однако она и не думала улетать. Волшебство только начиналось.
И когда на сцене стих последний шелест, оркестранты почти одновременно подняли глаза на дирижера. Он терпеливо ждал.
Зрители застыли в предвкушении начала концерта.
Вот дирижёр сделал едва заметный взмах руками и на секунду задержался в таком положении. И весь оркестр замер в ожидании первого такта, вдохнул и задержал дыхание. До первого звука, первой ноты, с которой начнётся магия концерта. Воздух дрогнул и время на секунду остановилось, чтобы дать музыке родиться.
Дирижер опустил руки и грянула музыка. Зал наполнился бархатным тембром виолончелей, а следом зазвучали скрипки. Они запели звонкими звенящими голосами, словно сотканными из ветра и солнца.
Казалось, что дирижёр чертил в воздухе невидимые руны, словно повелитель стихий. И под этими чарами оркестр послушно исполнял все его прихоти: то сгущал тьму, то бросал на зрителей золотые лучи мелодии.
Марина готовилась к выходу. Прохлада сцены медленно пробиралась сквозь тонкую ткань платья, она поежилась, но тут же гордо выпрямила спину. Там, на сцене ее ждал величественный черный рояль — король инструментов. Он напомнил мне спящего зверя, которого могут пробудить только её прикосновения. Она выйдет и укротит его, не просто сыграет, а расскажет историю. Свою. Для него.
На авансцену вышел ведущий в строгом элегантном фраке. Зал мгновенно замер, боясь прослушать его речь. Мужчина ослепительно улыбнулся, раскрыл папку и расправив плечи, произнес:
— А сейчас для вас сыграет юная пианистка, о таланте которой знают далеко за пределами родного города. Победительница международных конкурсов, Марина Литвинова! Встречайте!
Его речь прозвучала как хорошо сыгранная нота, устремляясь в глубь зала. И в тот же миг из боковой кулисы появилась моя сестричка.
Юная хрупкая девушка в простом строгом чёрном платье без лишних деталей, подчёркивающем ее силуэт. Казалось, что даже летящая ткань ее наряда стала частью музыки. Марина несла себя грациозно, без единого лишнего жеста и взгляда по сторонам. Она четко знала, куда идти. Ее заждался спящий рояль.
В зале тихо захлопали, но тут же затихли.
Марина подошла к инструменту, слегка поклонилась и опустилась на бархатную банкетку. Пару секунд настраивалась, чтоб принять зал, осознать в полной мере ответственность своего выступления. Затем подняла руки, и задержав их над клавишами, на секунду подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с залом. Это важный ритуал, который нужен для создания особой связи «выступающий — зритель», без нее эмоции не передать.
Я смотрела, как сестра переживает, как вытирает слегла дрожащие руки и искренне, по-сестрински гордилась ею, но уже не как младшая, а как старшая сестра. Я волновалась за нее, как педагог перед выступлением своего лучшего студента, когда любая его ошибка воспринимается болезненней, чем собственная.
Я знала, где-то в первых рядах должна сидеть мать с букетом, приготовленным для любимой дочери. «Сейчас она сыграет, и мать расплачется от восторга, — подумала я, проводя рукой по бархату кулисы. — А после концерта, скажет: „Ты была невероятна“. А про меня в лучшем промолчит. Ну, по крайней мере, так было раньше».
Мои неприятные мысли прервала музыка. Она зазвучала, как капель долгожданной весной. Несмотря на то, что первые ноты были тихими, в них таилась такая сила, которая сумела мгновенно привлечь внимание всего зала.
Мелодия нарастала с каждым тактом, устремлялась в зал, кружилась над головами и разливалась стремительной горной речкой, звеня и искрясь в свете софитов.
Ее игру сложно было назвать виртуозной, но в ней чувствовалась особая глубина и умение говорить без слов. Она чувствовала музыку, наполняя смыслом каждый пассаж и фразу.
Рояль под ее руками то пел, то рыдал, то отзывался грубым рычанием, то заливисто хохотал. Да, она обуздала его! Иначе не могло быть.
Ее пальцы порхали по клавишам с точностью и легкостью. И никто в зале даже не догадывался, сколько труда нужно вложить, чтоб добиться такого результата. Но у Марины, кроме хорошей техники было то, чем обладает далеко не каждый музыкант. Она умела оживлять произведения и делать так, чтоб слушатели его поняли.
Дэн сидел в пятом ряду, прямо напротив рояля.