Миллениум. Дилогия

Киевская и Московская шли параллельно друг другу, разделенные рекой, но соединялись мостиками и подземными переходами. Раньше я не обращала на это внимания, просто зло брало, что улица, на которой наш дом — Киевская. Сейчас стало по-настоящему больно. Что с нами сделали!

Но, несмотря ни на что, улицы сохранят свои названия и будут протягивать друг к другу мостики и подземные переходы.

Я рассматривала город с неподдельным любопытством. Как мало машин на дорогах! И троллейбусы такие старенькие, похожие на гусениц с усиками-зеркалами. На заведениях, расположенных на первой линии, красуются надписи на русском и украинском языке. Тогда ни у кого еще и в мыслях не было, что через четырнадцать лет два братских народа столкнут лбами, и прольется море крови. Могу ли я что-то изменить?

Если сейчас скажу, что будет страшная война, меня засмеют, ведь еще даже не 2004 год, когда наметились тенденции.

И снова пешеходный переход между улицами-сестрами.

Пешеходный переход выходил к остановке и рынку. Если чуть-чуть пройти через аллею — будет наш дом. Мой взгляд остановился на двух цыганках, сидевших прямо у нас на пути.

Старая цыганка развалилась на низенькой табуретке, будто ей принадлежал весь этот кусок тротуара. Ее голову покрывал цветастый платок, такой пёстрый, что рябило в глазах: алые маки, синие завитки, жёлтые пятна, будто кто-то смешал краски и брызнул на ткань. Лицо, обрамленное седыми прядями волос, будто вылепили из темного воска: глубокие морщины, крупный нос с бородавкой, над верхней губой седые усики. Она курила, затягиваясь так глубоко, будто хотела высосать из сигареты не дым, а саму суть чего-то тайного и неизведанного. Пепел сыпался на её юбку, на столик, на потрёпанную колоду карт, лежавшую перед ней. Крупные карты с потёртыми краями выглядели такими же пожившими, рассказавшими не одну тысячу историй.

Рядом с ней сидела молодая, худая, как скелет, ключицы выступали, словно лезвия. С бледным, почти прозрачным лицом, с тёмными кругами под глазами, а взгляд — пустой и одновременно цепкий, высматривающий у прохожих знаки достатка. Её пальцы, длинные и тонкие, то и дело теребили край юбки, и в этом движении было что-то болезненное.

Тут же захотелось схватить Марину за руку и утянуть к рынку, обойти опасность.

Но старая цыганка уже навела на нас взгляд-прицел. Потом хрипло рассмеялась, выдохнув облако дыма, и махнула рукой, подзывая:

— Эй, девоньки! Подойдите! Расскажу, что ждёт, чем сердце болит… Всё расскажу!

Её голос походил на скрип старой двери: грубый, низкий, скрежещущий. Молодая цыганка не сказала ни слова, только чуть приподняла бровь и скользнула по нам оценивающим взглядом. Казалось, она взвешивает нас, встряхивает, как Буратин, вытрясая золотые монеты.

Мне стало холодно, хотя солнце припекало. Я крепче сжала Маринину руку, не отпуская сестру, но и не таща за собой, просто чтобы она почувствовала: нельзя. Нельзя останавливаться!

Но по непонятной причине, я невольно замедлила шаг, почти остановилась. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове крутилась мысль: «Не подходи. Не смотри. Просто иди мимо». Мне всегда казалось, что цыгане опасные, что они умеют забираться в голову, выуживать затаенные страхи и оборачивать их против тебя. В детстве бабушка мне рассказывала, как у людей вытягивают деньги, про сглаз, проклятия, после которых ломаются судьбы. Но все это я считала не более чем страшными историями. И сама до недавних пор никогда не сталкивалась ни с чем паранормальным. Но сейчас старые сказки вдруг ожили, встали стеной между мной и моим домом, куда мы держали путь.

Марина, наоборот, замедлилась не от страха, а от любопытства. Чуть наклонила голову, разглядывая цыганок так, будто видела не женщин у перехода, а героинь из книжки: живых, настоящих, явившихся из другого мира.

— Давай посмотрим, — тихо шепнула она, чуть потянув меня за руку. — Может, она правда умеет видеть будущее?

Я дёрнула плечом, не в силах скрыть раздражение, и зашипела:

— Не надо. Хочешь, чтоб они тебя без трусов оставили?

Мы с Мариной миновали цыганок и почти спаслись, когда хриплый голос настиг нас снова. Он не кричал, не звал, а будто просочился сквозь гул улицы, густой и тягучий, как горячий сироп:

— Эй, погоди! Не беги, девонька. Да, ты, белявая! Не бойся. Ты ж из наших, мы тебя не обидим.

Я замерла, будто вросла в тротуар, и только пальцы сами вцепились в руку Марины. Обернулась. Не смогла не обернуться. Старая цыганка смотрела прямо на меня, и в её взгляде я не увидела ни насмешки, ни злости, а лишь такое, от чего мороз шёл по коже. Она знала про меня больше, чем я сама.

Молодая цыганка по-прежнему сидела тихо, только чуть наклонила голову, словно прислушивалась к чему-то невидимому. А старая медленно поднялась. Каждое движение стоило ей усилий. Шагнула ближе, сильно не сближаясь, но сокращая расстояние настолько, чтобы голос зазвучал почти у моего уха.

— Из наших, — удовлетворенно повторила она. — У тебя кровь помнит. Не бойся. Дома найди альбом бабушки по папе и посмотри. Внимательно посмотри. Ты все поймешь.

Марина хотела что-то сказать, но я сжала её руку крепче, удерживая на месте, не давая вмешаться. В горле пересохло, а страх вдруг стал острым, как хорошо заточенный клинок.

Цыганка протянула руку так, будто предлагала подержать нечто хрупкое, способное рассыпаться от неловкого прикосновения.

— Дай ладонь. Не для денег. Для правды.

Мысленно я сопротивлялась, но рука сама развернулась ладонью вверх и потянулась к ней. Цыганка взяла её уверенно, крепко, но не больно. Её пальцы были жёсткими, шершавыми, пахли дымом и чем-то травяным, горьким, как полынь. Она склонилась над моей ладонью, всматриваясь в линии так пристально, будто читала не узоры кожи, а целую книгу. Страницу за страницей.

А потом вдруг замерла. Глаза её чуть расширились, я заметила в них удивление.

— Ох, — выдохнула она тихо, почти шёпотом, и покачала головой. — Ты жизнь свою заново живёшь. Вот оно как… Ты не просто пришла — ты вернулась. И ты уже знаешь будущее лучше, чем я…

Слова её падали каплями в иссушенную почву. Неужели и правда видит?