Миллениум. Дилогия

Потом играл теленочек. Неуверенно, забавно, но он тоже получил порцию маминого одобрения. Настала моя очередь. Я села, поправила ноты, вытерла платочком ладони и начала играть. Это было мое первое прилюдное выступление. Я хорошо знала пьесу, играла бодро и, как мне казалось, уверенно. Закончив, я встала, слегка поклонилась и посмотрела на маму.

Первое, на что бросилось в глаза, она не смотрела на меня, она что-то говорила мальчишке, кивая в мою сторону. Потом она одарила меня осуждающим взглядом и громко сказала, слегка скривив губы:

— Петя, запомнил? Вот так играть нельзя. Это было плохо.

Я больше ничего не помню. Мир мгновенно раскис и потух. С того вечера я обрела клеймо бездарной, никчемной, бесталанной неудачницы. В тот момент навсегда умерла моя вера в себя. Каждый раз перед концертом, экзаменом и любым другим выступлением в моей голове звучали слова матери: «Вот так играть нельзя. Это было плохо». И каждый раз выходило именно так.

Тогда я убежала в комнату и рыдала весь вечер, а Марина пыталась меня успокоить. Даже зная свое превосходство, она никогда не пыталась самоутверждаться за мой счет, чему я очень благодарна. А что минуту назад сделала я? Не задела ли ее самолюбие, сама того не желая?

Более двадцати лет понадобилось мне, чтоб избавиться от комплекса неполноценности, свести клеймо негодности, обрести уверенность в своем таланте. И то я смогла справиться только, когда сбежала от матери в другую страну и свела наше общение на нет. Когда взрастила свое детище — музыкальную студию.

Мои подопечные делали большие успехи, побеждали на престижных международных конкурсах, поступали в ВУЗы. Творчество помогало заполнить пустоту в душе, компенсировать проблемы с Андреем. Музыка стала моей единственной любовью и отдушиной в мире непонимания, безразличия и эгоизма.

Получила ли я удовольствие, доказав сестре свое превосходство? Я не этого хотела! Просто не подумала о последствиях, желая раскрыться и впустить в свой мир родного человека. Хочется верить, что Марина примет меня новую.

Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.

Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто-то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.

Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:

— Алло.

— Привет, Алена! — узнала я звонкий голос Тани. — Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.

На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.

— Точно! Было такое. Спасибо, поищу.

— Завтра на морько пойдем?

— Завтра? — Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, — Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.

— Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!

Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.

Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.

Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.

Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.

Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.

Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо-голубого оттенка. Кое-где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.

На полях красовались детские рисунки: солнце с длинными лучами, домики с треугольными крышами, деревья, сердечки, мультяшные мордочки. В одном месте почти полностью отклеилась, но всё ещё цеплялась за бумагу наклейка с Сарой Коннор.

Она была слабой, как и я, но сумела стать очень сильной, и я равнялась на нее, была уверена, что, поделись я с ней своими бедами, она меня поймет.

Странное чувство, будто я держу не бумагу, а сгусток времени, где застыли дни, когда мир казался огромным, а каждая мелочь — важной. Сегодня я-взрослая буду подглядывать за собой маленькой, вспоминать и погружаться в далекое детство. Ну что? Я готова.

3 сентября 1994 год

Привет, Сара!

Сегодня был самый плохой день. Ну, почти самый. Наверное, если бы я забыла поиграть на фоно, было бы ещё хуже, но и так все ужасно.

Я так старалась утром. Сама выбрала эту кофту с оленями, она такая мягкая, и цвет красивый. Хотела похвастаться. А потом я вошла в класс, и кто-то хихикнул. Сначала тихо, будто это случайно, а потом громче. И все стали смотреть. Не просто смотреть, а так, будто я в чём-то испачкалась, а сама не заметила. А потом Ирка сказала: «О, смотрите! Чукча с оленями», — и все засмеялись. Даже те, кто обычно не смеётся ни над кем.

Мне вдруг стало так холодно, будто я стою босиком на полу зимой в раздевалке. Я хотела сказать что-нибудь смешное в ответ, чтобы все поняли, что мне всё равно, но слова застряли в горле. А потом старалась смотреть только на парту, на царапину возле края, которую я сама когда-то провела, и думала: «Только бы скорее пришла Нина Михайловна».

Они смеялись весь день. Из-за этого я была невнимательна и отвлекалась, даже замечание получила.

Сейчас я дома, сняла эту кофту и спрятала в шкаф подальше. Но от этого легче не стало, потому что завтра опять надо в школу.

А еще я рассказала об этом маме. И она тоже посмеялась.

И знаешь, Сара, ты одна не смеёшься. Ну, еще Таня. Спасибо, что ты есть. Я буду тебе всё рассказывать, ладно?'

Для чего-то я провела пальцами по строчкам, словно пытаясь расправить сбивающийся подчерк. В памяти всплыл тот день, вспомнилась маленькая девочка, над которой не потешался только ленивый, потому что она не могла дать отпор. А где ей взять силы? Дома? Ха-ха.