Миллениум. Дилогия

Глава 15 Мани, мани, мани

Пока мать не передумала, я рванула вниз по лестнице и поспешила убраться из зоны поражения. Отбежала к соседнему дому и услышала мелодию, льющуюся из нашего распахнутого окна. Мелодия прервалась. Видимо, матери что‑то не понравилось. Донёсся Маринин возмущённый вопль, и я поняла, почему наша соседка снизу – кажется, её зовут Лена – такая припадочная. Мы же были маленькие, не играли – били по клавишам каждый день: сперва Марина, потом я.

Слушать дальше я не стала, побежала к Танюше, на ходу вспоминая, что не позавтракала. Ну и ладно. Чтобы голова не кружилась, купила у бабули кулёк жареного арахиса за пятьдесят копеек: половину съела, половину оставила подруге.

Она была дома и ждала меня.

– Проходи, – жестом Таня пригласила меня в комнату, огладила на себе сарафан, который я ей подарила, крутнулась. – Как тебе?

И я увидела в картонных, аккуратно обрезанных коробках инжир, разложенный по сортам: фиолетовый, розовый, белый. Коробок было шесть. Они стояли по три друг на дружке, примотанные скотчем; из него же Таня сделала ручки.

– Ну вообще красота, – потёрла руки я и спохватилась: – Но у нас нет весов. И пакетов нет.

– Весы у мамы есть, вот они, – она достала из рюкзака розовую сову со шкалой и стрелкой и единственной лапой‑крючком.

– А они правильно показывают? – засомневалась я.

– Да не всё ли равно? Бабки фрукты вообще пакетами продают. Пакет – пять гривен, и всё.

– Пакет, – сказала я.

– Пакеты тоже есть! – она продемонстрировала торчащие из рюкзака белые «маечки» и похвасталась: – Специально вчера на рынок бегала, купила.

– Хвалю! – сказала я. – Находчивей Мюнхгаузена нет!

– Ты тоже подвиг совершила: от матери в такую рань сбежала. Куда пойдём торговать? Давай прямо тут, в переходе, встанем, где прокурорша милостыню просит.

Я представила, как мы стоим с коробками и зазываем покупателей, и оторопь взяла. Весь мой жизненный опыт хвост поджал и заскулил: «Позор! Позор!» Меня всю жизнь воспитывали так, что торговать – это позор, всё равно что милостыню просить. «Продавщица» в устах матери имела столь же негативный оттенок, как «проститутка». Стоять за прилавком – всё равно что на дороге себя предлагать. А вдруг нас увидят одноклассники? А если вообще мама? Надо подумать, где встать так, чтобы она нас не заметила и никто ей не донёс.

Овощной рынок точно отпадает – он прямо возле дома; на «Спартаке» – тоже. Там все из института бродят. Остаётся уехать к автовокзалу или на десятый микрорайон. На десятом мало туристов. Ещё как вариант – поехать в Ливадию, на пляж. Вот там точно никто не увидит.

– Эй, что с тобой? – Таня щёлкнула пальцами перед моим лицом. Я встрепенулась.

– Думаю, куда податься.

– Придумала? Чем тебе переход плох?

– Давай поедем туда, где у нас не будет конкурентов? – проговорила я, стараясь, чтобы звучало бодро, а не жалобно.

Таня недоумённо уставилась на меня.

– Да какие конкуренты? У нас того инжира – слёзы. Ты чего выдумываешь?

– Я просто подумала, что там мы можем продать дороже.

Танина жаба захлопала в ладоши.

– Где – там?

– Возле Ливадийского пляжа. Поехали?

Таня на секунду задумалась, мысленно посовещалась с жабой и согласилась.

– Идём.

– А ты взвешивала инжир? Сколько получилось? – спросила я.

Она вытащила бумажку из кармана рюкзака и зачитала:

– Розового – семь килограммов. Белого – пять. Синего – четыре. И вон ещё, – она кивнула на стол, где стояли майонезные баночки с вареньем – шесть штук. Это из увяленного и помятого. Две твои.

– Здорово! Спасибо. Но восемь килограммов – это прилично, – воскликнула я, представляя, как мы потащим ноши к пляжу: там ведь от маршрутки нужно идти через парк, а потом долго спускаться по лестнице.

Таня уже считала денежки, поэтому трудности её не смутили.

– Ничего страшного. Идём!

Как раз когда мы шли по переходу – там, где Таня предлагала встать, – к остановке, встретили химичку. Хорошо, что я придумала с Ливадией!

Маршрутка пришла быстро, даже освободились два места на галёрке. Мы протиснулись туда с коробками, уселись и поехали на конечную.

Всё‑таки Ливадия – свой мирок с налётом разрухи. Но это не облупившаяся краска, а будто стёртая позолота. Всё тут дышит стариной: и старинные дома из серого камня, и замшелые подпорные стены, и разбитые мраморные балясины. А пахнет хвоей и лавровым листом.

Как давно я тут не была! Хоть и ясно, что теперь я тут живу и никуда от меня не денется родной город, иногда накатывает ощущение нереальности происходящего – так, что хочется вцепиться в ствол пальмы и держаться за неё.

За воротами – Ливадийский дворец, празднично‑белый, по современным меркам скромный. И никаких золотых унитазов! Я была внутри дважды. Как сейчас помню мужа, который фотографировался с портретом своего кумира – Бенкендорфа.

Мы немного прошли вниз, остановились передохнуть возле фонтана. Будто поджидая нас, разом включились брызгалки, поливающие газон. Таня крикнула: «Расстрел!» – и ломанулась к спуску, подхватив свои коробки. Я – за ней.

Остановились перед спуском. По лестнице, кряхтя, поднимались обливающиеся потом отдыхающие, и было их довольно много.

– Тут? – спросила Таня. – Или на пляж? Я бы не пошла туда: крякнем, пока дойдём.

– Ага, и там нас наверняка прогонят.

– И всё же где?

– Ниже, чтобы менты не увидели.

Вспомнилось приключение Марины. Не хотелось бы так же исчезнуть в каталажке на пару дней. Мне нет и шестнадцати, но кого это остановит?

Сбежав по лестнице, мы немного прошли по асфальту и расположились в небольшом кармашке под раскидистой магнолией. С минуту стояли истуканами, будто эти коробки не с нами, – стеснялись начать. Усмехнувшись, я первой села на корточки, рассортировала коробки по сортам, отобрала примятые плоды. Жадная Танюша дала нож, чтобы разрезать их: ну не скармливать же целиком, если кто‑то попросит попробовать! Таня достала из пакета картонку, разорвала её на две части и написала цену: три гривны и пять. Поставила коробки на бетонный парапет в тень рядом с нами и у каждой расположила ценник.

– Это чтоб каждому не отвечать, – пояснила мне она.

Я кивнула.

– Ага. Ненавижу спрашивать. Сразу видно, что продавец цены не сложит.

Танюша поделилась:

– А если московский говор – так цена сразу в три раза выше. И ничего, покупают.