Миллениум. Дилогия

Глава 13 Художник должен быть голодным

Я проснулась от подозрительного шороха. Только начинало светать, но в комнате еще царила ночь. Возле шкафа в темноте кто‑то копошился. Вор залез? Господи, как хорошо, что я туплю спросонья! Иначе кинулась бы на поганца, как Тамара Васильевна – на Таню.

А это всего лишь Марина стягивала с себя джинсы и переодевалась в ночнушку. Вот коза! Это она ночью к Дену сбегала, пока все спят. Марина резко обернулась, видно, почувствовав мой взгляд, но я притворилась спящей. Пусть думает, что про ее побег никто не знает. Сестра улеглась, пару раз зевнула и вырубилась. Теперь понятно ее рвение рано ложиться.

Вставать еще рано, и я, немного поворочавшись, все же смогла уснуть. Нас разбудил громкий стук в дверь, а голос матери прозвучал самой страшной сиреной:

– Девочки! Пора вставать. Вас ждет музыка!

Она что, нас подслушивала, когда мы и не догадывались об этом?

Я нехотя встала, Марина повернулась на бок и засопела еще громче.

Стук усилился.

– Девочки, даю вам пять минут, если не подходите к инструменту – на улицу не выйдете. – Выдвинула ультиматум мама, но в дверь колотить перестала.

Я попыталась растормошить Марину, но у меня ничего не получилось. Ладно, приму удар на себя.

Мама стояла у пианино и перебирала ноты, выбирая произведение, которое даст мне на разбор.

Даже любопытно стало, что ж она мне подготовила?

Мама молча протянула ноты. С. Рахманинов. Этюд‑картина ми бемоль минор, соч.39 №5.

Почему она всегда подбирала произведения, опираясь лишь на свой вкус? Ведь так важно прочувствовать душу ученика, на что она будет откликаться. Не все произведения подходят по характеру, темпераменту, даже просто по настроению. Я подержала ноты в руках и отложила в сторону.

Мама пригвоздила меня взглядом к полу.

– Это что значит? Ты не хочешь играть?

– Хочу, но можно я сперва сыграю то, что мне хочется?

Мама ехидно усмехнулась.

– А чего тебе хочется? Собачий вальс?

Да уж. Педагогизм зашкаливает. Хотя я отлично знаю, что с учениками она всегда очень приветлива и тактична.

Я сделала вид, что не услышала, открыла крышку пианино и замерла, настраиваясь на игру.Руки опустились на клавиши, пальцы забегали, вспоминая ноты. Зазвучала мелодия одного из моих любимых произведений.

Глаза мамы расширились от удивления.

– Шопен? Мы ж его не разбирали?

Я кивнула, не отрываясь от клавиш. Обожаю третью часть его сонаты № 3. Эта музыка – словно островок тишины и гармонии посреди крупного эмоционального цикла. Это душевный разговор о чем‑то очень личном, о том, о чем долго‑долго молчал. Мелодия красочная и ажурная, а гармония мягкая, без толчков и нажимов.

Неужели она не понимала, какая я? Что мне сложно даются волевые произведения?

Я краем глаза взглянула на мать. Она стояла, опершись о пианино и слушала, затаив дыхание. В ее глазах читались смятение и непонимание: «Как такое может быть?»

Я доиграла и села, положив руки на колени. Мама отошла от пианино и уставилась в окно.

Она была обескуражена.

– Это было… Это было очень неожиданно. – Призналась она скорее себе, чем мне. – Я удивлена.

Буду считать это комплиментом.

– Когда ты выучила это произведение? – поинтересовалась она.

Чтоб такого соврать?

– Это я у бабушки. Ходила в клуб и занималась, чтоб не растерять технику. Всегда любила Шопена.

Мать растеряно захлопала глазами. Было видно, что ей нужно переварить факт, что тогда, на концерте, моя блестящая игра оказалась не просто удачным стечением обстоятельств.

Она молча кивнула.

– Хорошо, хватит на сегодня. Зови сестру.

А это уже плохо. Надо выкручиваться.

– Можно я еще поиграю?

Мне показалось, она не выдерживает того, что меня не за что отчитать. Вспомнилась история, рассказанная знакомой. Она не сдала вождение, потому что «слишком уверенна за рулем».

– Алена, зови сестру. Мне некогда.

Марина, прости, я старалась, как могла.

Я уже хотела идти будить сестру, как услышала за спиной ее голос.

– Я тут, ма. Давай, что там играть?

Приготовленные мне ноты достались ей. Она вздохнула и села разыгрываться. Воспользовавшись ситуацией, я решила попытать счастья и спросила.

– Мама, можно в обед я схожу к Тане?

– Иди, ладно. Но к шести будь дома, – неохотно согласилась мать, отворачиваясь от меня.

Наверное, сейчас мне должно стать стыдно за то, что я ее ошарашила. Удивительно! Хорошо играю – плохо, плохо играю – тоже плохо. Что ей надо?

Уже выходя из комнаты, я услышала, что Марина сбилась. Мама психанула, ударила по верхней крышке пианино так, что зазвенели струны.

– Ну что ты играешь? Следи за руками! Одни гульки на уме! Увижу рядом с тобой этого – он покойник. Я обещаю!

Марина вздохнула и продолжила мучить клавиши.

Я вышла на кухню позавтракать. Мама никогда не спрашивала, голодные ли мы. Сначала заниматься, потом есть. Не успела перед занятием – твои проблемы. Видимо, считала, что хороший музыкант, как художник, должен быть голодным.

Папа сидел на кухне и ел бутерброд. Интересно, мама вообще хоть когда‑то баловала его домашней едой? Я полезла в холодильник, обнаружила творог и яйца. Удивить, что ли, папу?

– Папуль, а хочешь сырников?

Папа застыл с поднесенным ко рту бутербродом.

– А ты умеешь?

Его удивление понятно: мать никогда не учила нас готовить и вести быт, как и взаимодействовать с мужчинами. Она у нас, и мы у нее из песни «Моя мама варит кофе». Интересно, она это у бабушки переняла? Скорее всего. Та тоже была рафинированной интеллигенткой, если верить материным рассказам. Жаль, что я бабушку не помню. Дед, опираясь на бабушкины же рассказы, которые пересказывала мать, был тунеядцем, алкашом и тираном, и рано сгорел от водки

– Ну, десять дней в деревне даром не прошли, – объяснила я свои навыки. – Подожди немного, все будет.

Достав из шкафчика муку, я смешала все необходимые ингредиенты, и уже через несколько минут первая порция сырников исходила ароматом на столе.

Папа с жадностью их поглотил и зажмурился, как сытый кот.

– Эх, так бы всегда… – мечтательно проговорил он.

«Так гони ее в шею и будет,» – хотелось сказать мне, но я сдержалась.

Нажарив еще пару порций, я поела сама и остальное оставила на столе. Может, маме все же станет стыдно, или это чувство ей чуждо?