Страница 75 из 76
Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.
— Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? — спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. — Он под фуру бросился.
— Я пришел не за этим, — сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: — Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…
Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.
А я запустил эмпатический модуль.
Сканирование завершено.
Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.
Доминирующие состояния:
— Вина реальная (77%).
— Гнев подавленный (63%).
— Отчаяние (58%).
Дополнительные маркеры:
— Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.
— Дыхание, задержанное на вдохе.
— Реакция на слово «поздно»: усиление.
Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?
Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно:
— Наташа тем вечером мне звонила, в одиннадцатом часу. Сказала: мам, тянет что-то внизу и спина болит. А я ей сказала: у меня с тобой так же было, ляг на левый бок, до утра потерпи, а утром сходишь в больницу… — Она пожевала губами и едва слышно повторила: — До утра. Это я ей сказала — до утра.
— Антонина Тимофеевна, по телефону это никто бы не… — начал я.
— Не надо, Сергей, меня успокаивать, — глухо сказала она. — Я это все за эти годы уже сто раз прочитала в интернете. Не помогает.
Отец все еще сидел не шевелясь, но после этих слов повернулся к ней:
— И ты молчала?
— Вот теперь знаешь, Кирюша, какой груз у меня на сердце, — сказала она ему. — На мне такая же вина, как на Сергее…
Он ничего не ответил, только накрыл рукой ее ладонь. Я почувствовал, что лишний в этой кухне, но уходить мне было нельзя. После стольких лет всем нужно выговориться, высказать все, что скопилось на душе.
— Соня Мельник мне каждый год звонит, — сказала Антонина Тимофеевна после долгого молчания. — На Наташин день рождения. С тех пор как Пашу похоронили. Две дуры — у обеих дети в земле. Что мне ей теперь сказать?
— Не знаю, — честно сказал я.
Она кивнула. Кажется, такой ответ устроил ее больше любого другого.
Встав, Кирилл Захарович налил из-под крана воды в стакан и поставил перед ней. Она опустошила его и не заметила. Он постоял, снова сел и спросил:
— И что можно сделать, Сергей? С этим же можно что-то сделать? Нельзя же все так вот…
— Кирилл Захарович, в машине сидит мой товарищ, он юрист. Мне кажется, он объяснит все лучше меня. Позвать?
— Зови, — кивнул он.
Я написал Наилю: «Поднимайся», указав номер квартиры.
Тем временем чайник вскипел, и Антонина Тимофеевна поднялась заварить чай.
Быстро поднявшись, Наиль разулся в прихожей, не дожидаясь приглашения, повесил пальто на крючок, поздоровался с родителями Наташи и сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, он поблагодарил, но к чаю даже не притронулся.
Я ввел его в курс дела и повторил вопрос Кирилла Захаровича: «Что можно сделать?»
Маленький, щуплый, с крючковатым носом Наиль заговорил уверенно и авторитетно, отчего все стали его внимательно слушать.
— Сначала о том, чего сделать нельзя, — сказал он. — Уголовного дела против Павла Мельника не будет, потому что его нет в живых. По тем, кто скрывал документы, я сначала посмотрю, какие статьи вообще подходят и не вышли ли по ним сроки, а до этого обещать ничего не стану. И еще одно, извините, что говорю прямо. Сергей Николаевич вашей дочери по закону никто. Брак не был зарегистрирован. Заявить о преступлении он может и сам, это может любой человек. А вот история болезни — другое дело. Ее выдают мужу, близким родственникам и тому, кого сама пациентка указала письменно. Что Наташа когда-то подписывала, мы не знаем, и строить работу на этом я не стану. А вот вы родители, вам обязаны выдать. Поэтому за ее бумагами идти нужно вам, а не Сергею Николаевичу. И выступать ли от своего имени, решать тоже вам.
— Это понятно, — кивнул отец.
— Теперь о том, что можно, — продолжил Наиль. — Больницу номер девять закрыли. Куда ушел ее архив, я выясню, а сколько обязаны хранить журнал приемного отделения, проверю по перечню. Если срок не вышел, а журнала нет… Что ж, объяснять это будут те, кто жив, а не Павел Мельник.
— Медсестра эта, — сказала мать. — Лариса или как там ее… Она подтвердит?
— Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, — пояснил Наиль. — Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. — Посмотрев на меня, он уточнил: — Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.
О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.
— Это все слова, — сказал отец. — Бумаги у вас какие-нибудь есть?
— У нас нет, — сказал Наиль. — Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?
Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.
— В морге вот что выдали, — сказал он. — Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.